Пламя в оковах - Хейзел Пейдж
И всё же, у него были эти редкие моменты материнской любви — то, чего у меня не будет никогда. Несмотря на его отрицание, её смерть преследовала бы его, и это то, чего я никому не пожелал бы, особенно своему брату.
Я знал, каково это — потерять мать, даже если никогда её не знал. Это была зияющая пустота и рана, которая никогда не заживала. Дело было не только в отсутствии её любви, но и в конце любых возможностей. Больше не было возможности, что мама почитает мне сказку на ночь, сварит мне суп, когда я заболею, или обнимет меня, когда мне нужно будет утешение, потому что её больше нет.
Она мертва.
У Кейда всё ещё оставалась возможность со своей собственной матерью. Всегда оставался крошечный шанс, что она проснётся и решит завязать с таблетками, посмотрит на себя в зеркало и выберет стать для него лучше. Я не собирался лишать его этой возможности, обрывая её жизнь.
Я попытался забиться за шкаф, но был уже слишком большим, чтобы полностью спрятаться, как в детстве. Мой рост был метр девяносто три, а весил я девяносто пять килограммов в мои-то двенадцать лет. Дети в школе шептались, что я не совсем человек, когда я проходил мимо них в коридорах. Почему я до сих пор позволял этой тощей женщине избивать меня, будучи вдвое больше её, оставалось для меня загадкой. Возможно, целое десятилетие формирования рефлексов через насилие уберегло её от моего возмездия.
Я сидел за шкафом тише воды ниже травы, крепко обхватив колени руками, в ожидании возвращения Кейда. Как только он вернулся домой и увидел состояние своей матери, он бросился проверять все мои обычные укрытия в поисках меня. Я услышал, как открылся люк на чердак, но не смел пошевелиться в своём укрытии, пока не услышал его шёпот:
— Киллиан!? Ты здесь?
Я высунул голову из-за угла, показывая себя. Облегчение разлилось по его лицу, за которым вскоре последовал ужас, когда я разогнулся и встал в полный рост, так что он смог увидеть свежие синяки, расцветающие на моей коже.
Мне так жаль, Киллиан, — показал он мне на нашем тайном языке жестов.
Глава 32: Роуэн
Я оцепенела. Где-то на периферии сознания понимая, что осколки разбитого фарфора впились в кожу, вонзаясь в плоть, я не могла заставить себя пошевелиться, даже когда кровь начала сочиться на пол. Я раз за разом прокручивала в голове слова Алекса: «Я больше сюда не вернусь». Могла ли я когда-нибудь представить, что эта фраза слетит с его губ? Я считала Алекса братом. В конце концов, он был самым близким к семье человеком с тех пор, как умер мой отец.
Я познакомилась с Алексом вскоре после похорон отца, откликнувшись на его онлайн-объявление о поиске солистки. Папа оставил мне немного денег в трастовом фонде, но их было немного, особенно учитывая, насколько дорогими были ингредиенты для моих подавителей. Я понимала, что мне понадобится альтернативный источник дохода, чтобы обеспечивать себя, и хотя поначалу я не хотела ни с кем сближаться, финансовая нужда заставила меня сделать это.
Вскоре Алекс стал моим доверенным лицом и партнёром по творчеству. Мы часами писали музыку для группы, болтали и сидели вместе во время поездок на концерты и обратно, а ещё он был тем человеком, на которого я опиралась больше всего, чтобы пережить горе от потери папы. До него я даже не знала, каково это — иметь близкого друга.
Естественно, я боялась, что он узнает мою тайну, но в мечтах я представляла, как Алекс принимает меня, если бы когда-нибудь узнал. Он бы обнял меня, благодарный за честность — так же, как отреагировала бы я, если бы он когда-нибудь доверил мне правду о своей ориентации.
Теперь я понимала, что была права, скрывая это от него, и что те мечты были лишь фантазией.
Я оплакивала не только потерю Алекса. Я оплакивала и потерю своего места в «Вишнёвом Вольтаже». За последние три года, с момента присоединения к группе, я создала что-то своё и стала частью сообщества, которое впервые заставило меня почувствовать связь с другими людьми. Стоять на этой сцене, свободная от запретов, позволяя миру видеть моё искусство и страсть — это было лучшим чувством на свете. Я чувствовала себя видимой, ценной и сильной, что было редкостью, учитывая мою жизнь, полную изоляции и одиночества.
Когда Алекс сказал мне, что они проводят прослушивания, чтобы найти новую солистку, это заставило меня столкнуться с реальностью, которую я отчаянно избегала. Для меня не было будущего в «Вишнёвом Вольтаже». Это стало началом прорыва моей эмоциональной плотины, за которым последовал потоп — Алекс вычеркнул меня из своей жизни. Уверена, это должно было показаться драматичным, но это лишь подкрепило то, что я и так знала: моя старая жизнь и свободы давно канули в лету.
Я крепче обхватила себя руками, пытаясь найти якорь в бушующем море своего горя. У меня кружилась голова, и меня бросало в жар. Мои эмоции и без того были непредсказуемыми, но я никогда ещё не чувствовала себя настолько неподконтрольной. Рыдания сотрясали моё тело, а слёзы текли по щекам, скапливаясь на коленях, когда движение на периферии зрения привлекло моё внимание. На меня легла тень, и я подняла голову, чтобы увидеть льдисто-голубые глаза, смотрящие в мои.
Киллиан подошёл близко, опустился на колени на пол и изучал меня с тем же любопытным выражением, которое обычно носил, хотя к нему примешивалась ещё одна эмоция: грусть.
Его руки двигались грациозно и плавно, показывая слово, которое я узнала. Это было то же самое слово, которое он использовал после того, как укусил меня, и которое Кейд перевёл как «прости». За этим жестом последовало ещё одно движение, которого я раньше не видела: он сцепил большие пальцы, растопырил остальные, а затем ритмично сжимал и разжимал их. Это движение напомнило мне птицу, взмахивающую крыльями. Так он показывал на языке жестов выбранное для меня прозвище — «Журавлик»?
Он встал, протягивая мне