Спор на любовь - Рия Адри

Марьяна встала рядом, как живая подпорка моральной устойчивости.

— Всё в порядке? — спросила она тихо.

— Нет. Но хуже уже было.

— Это не тот масштаб утешения, который я хотела.

Я увидела, как на его скуле напряглась мышца. Демьян сдержался, но тишина вокруг него стала опасной.

— Другого пока нет.

Демьян подошёл к противоположной стороне стола и остановился. Не сел. Снова. Видимо, его кресла существовали для других людей, а сам он предпочитал выглядеть угрозой вертикально.

— Тарская хочет, чтобы ключ вынесли на совет, — сказал он. — Значит, на совете у неё есть способ его забрать.

— Или объявить, что вы сами его передали, — добавила я. — Тогда отказ от удержания сорвётся.

Ректор кивнул.

— Полный совет сейчас опасен. Но без него мы не снимем статус отбора.

— Может, именно поэтому она ведёт нас туда, — сказала Марьяна.

Мы все посмотрели на неё.

Она смутилась, но продолжила:

— Ну… смотрите. Сначала нас толкали к защите в комнате. Теперь заперли здесь до передачи ключа на совет. Значит, совет — тоже часть ловушки. Они хотят, чтобы мы пришли туда не с доказательствами, а как люди, которые бегут выполнять условие.

— Разумно, — сказал ректор.

Марьяна выпрямилась.

— Спасибо. Я иногда тоже полезна не только для драматических комментариев.

— Ты всегда полезна, — сказала я.

Она улыбнулась мне чуть теплее.

Демьян смотрел на Марьяну без насмешки.

— Что бы ты сделала?

Вопрос Демьяна изменил комнату сильнее, чем очередная вспышка печати. Марьяна привыкла, что её слушают за столом подруг, но не в родовой комнате Ворона, где на стенах висели карты маршрутов, а в воздухе ещё дрожал запертый замок. Она выпрямилась, поправила край рукава и вдруг стала выглядеть не как испуганная свидетельница, а как человек, который умеет видеть сцену целиком: где выход, где зрители, где ловушка и кому выгоден свет.

Марьяна моргнула.

— Я?

— Ты видишь социальную часть лучше нас. Если совет — сцена, как испортить им постановку?

Марьяна уже открыла рот, но осеклась и посмотрела на меня.

Вот за это я её любила.

Даже когда опасный мужчина давал ей возможность сказать полезное, она всё равно проверяла, не забирает ли он центр у меня.

Я кивнула.

— Говори.

— Нужно прийти не как обвиняемые и не как пара, — сказала Марьяна медленно. — А как сторона расследования. Не Демьян ведёт Арину. Не Арина просит защиту. Ректор созывает совет по факту атаки Чистого Шторма и незаконного удержания ключа. А браслет… — она посмотрела на стол, — должен попасть туда не в руках Демьяна и не в руках Арины.

Торн оживился.

— Через регистр.

— Да, — сказала она. — Как доказательство. На отдельной печати, чтобы никто не мог сказать, что он передал его добровольно Тарской или совету.

Ректор посмотрел на Торна.

— Возможно?

— Если комната позволит открыть регистровое окно.

— Она не позволит, — сказал Демьян.

Камень вокруг дышал холодом. Тени у стен казались гуще, и каждое слово падало в них слишком отчётливо.

— Почему? — спросила я.

— Потому что регистр — не родовой канал.

Я посмотрела на тетрадь Арианы.

— А ведьминский?

Он проследил за моим взглядом.

— Комната держит тебя как защиту. Ведьминскую линию может принять как часть тебя.

— Тогда окно открою я.

— Нет.

Его пальцы едва заметно сжались. Мелочь, но я уже знала: у Демьяна такие мелочи заменяли крик.

— Господин Ворон.

— Ты едва держишься после трёх контуров и ожога. Если окно пойдёт через тебя, Тарская ударит по метке.

— Значит, вы удержите внешний удар.

Я увидела, как на его скуле напряглась мышца. Демьян сдержался, но тишина вокруг него стала опасной.

— Без браслета я слабее в собственной комнате.

— Зато не имеете права удержания.

Он замолчал.

Мы смотрели друг на друга через стол, на котором лежал его ключ.

Очень странное чувство. Ещё вчера он был человеком, который открывал мне подъёмник без спроса. Сегодня я собиралась открыть выход из его комнаты через свою ведьминскую линию, а он стоял без браслета и впервые не мог просто решить всё родовым правом.

Справедливость всё же любит драматические повороты.

— Я удержу, — сказал он.

— Спросите меня, если понадобится контакт.

— Да.

Я заметила край стола, ровно сложенные бумаги, тонкую линию печати у стены. Порядок вокруг только сильнее подчёркивал, насколько беспорядочной стала ситуация.

— Не “если успеете”.

— Да, Арина.

Имя прозвучало тише.

Марьяна у моего плеча напряглась.

Я тоже.

Но поправлять не стала. Сейчас это было бы мелко. И, что хуже, выдало бы реакцию.

Я сняла повязку с запястья. Магистр Лор хотела возразить, но я подняла руку.

— Мне нужно видеть метку.

Кожа выглядела плохо. Чёрный ворон, серебряный круг, красная трещина после объявления угрозой, тонкие строки статуса. Поверх всего — слабая грязно-золотая точка, связанная с печатью Тарских на браслете.

Я положила руку на стол рядом с тетрадью Арианы.

Не на браслет.

Рядом.

— Граница ведьмы старше права удержания, — сказала я.

Комната ответила сразу.

Пол под креслом вспыхнул серебром, линия побежала к столу, обвила тетрадь, затем осторожно коснулась браслета. Грязно-золотая печать зашипела. В воздухе запахло горячим металлом.

Демьян поднял руки, тёмный шторм встал стеной за моей спиной.

Не касаясь.

Хорошо.

Я раскрыла ведьминское окно над столом. Не большое. Узкая вертикальная щель, через которую можно передать предмет в регистр, но нельзя протащить человека. Торн сразу подвёл свою рамку. Ректор поставил печать свидетеля.

Грязно-золотая точка на моей метке вспыхнула болью.

Я сжала зубы.

— Арина, — сказал Демьян.

— Держу.

— Болит.

Пауза стала плотной. В ней слышалось больше, чем в сказанных словах.

— Да.

— Разрешишь усилить шторм через стол? Без касания.

Я подняла глаза.

Он спросил.

Сначала.

Даже сейчас.

— Разрешаю.

Тёмная магия легла на стол ровной дугой, не пересекая мою серебряную линию. Боль стала слабее. Не ушла, но перестала резать. Демьян держал шторм точно. Не давил. Не забирал.

Я сосредоточилась на окне.

— Магистр Торн, сейчас.

Торн направил рамку регистра на браслет.

Ректор произнёс:

— Браслет старшего маршрута Демьяна Ворона изымается в регистр как доказательство вмешательства Чистого Шторма