Порочные любовники времени - Сара Сэмюэлс

Я сел и подложил под спину одну из потрёпанных подушек.

— О нас.

Она тоже приподнялась, повторяя мою позу, и её обнажённая нога скользнула по моей. Любопытный и совершенно невозмутимый взгляд изучал моё лицо.

— Кстати, в своём истинном обличье ты довольно жуткий. Резкий контраст с тем, как ты выглядишь сейчас.

Мой взгляд зацепился за её ожерелье — лунный камень и рубин мягко поблёскивали в тусклом свете.

Ожерелье Зары.

В груди мгновенно вспыхнула обжигающая ярость. Но я подавил её. Голос остался ровным, лицо — непроницаемым.

— Тебя это беспокоило? — спросил я.

Она покачала головой, убирая с лица спутанные волосы.

— Нисколько, — легко ответила она.

— Меня это безумно возбудило.

Её брови едва заметно нахмурились.

— Разве что личинки. Вот они оказались немного неожиданными. — Она помолчала, и в глазах сверкнуло мрачное веселье. — Но в целом? Просто возмутительно и шокирующе. Я не против повторить.

А потом она улыбнулась — слегка застенчиво и совершенно порочно. И мой голод превратился во что-то более глубокое.

Алина была соткана из крайностей и противоречий. В одно мгновение она без колебаний отдавалась бездне с ненасытной жаждой. В следующее становилась мягкой и уязвимой — словно школьница, шепчущая свои тайны под покровом ночи.

Я провёл ладонью по её тёплому бедру.

— Полагаю, так всегда было предначертано судьбой, — пробормотал я. — С самой первой нашей встречи я увидел это в тебе. Этот огонь. Этот вызов. Ты была дикой, страстной… но несокрушимой. Совсем как я. Маленький садистский монстр, который никому не позволяет вставать у себя на пути.

Я посмотрел ей в глаза.

— Я вырезал твоих родителей. И всё же ты здесь — лежишь рядом со мной.

Она даже не вздрогнула.

Вместо этого она склонила голову набок, и в её глазах блеснуло любопытство.

— Расскажи мне больше о тьме, — тихо попросила она.

У меня сжалось горло.

— Твой отец был первой тьмой, — начал я. — Он нашёл меня, когда я был молодым, одичавшим и переполненным яростью, — и превратил в нечто ещё худшее. Он научил меня выживать в мире, который только отнимал. Научил процветать среди гнили.

Я тяжело сглотнул.

— Он познакомил меня с такой порочностью, какую я даже представить себе не мог. Подчинил своей воле. Я преданно следовал за ним… пока оставленные им шрамы не стали моим наследием.

Несколько мгновений Алина молчала, пристально всматриваясь в мои глаза. Затем наклонилась ближе и едва слышно спросила:

— Тебе нужно убивать, чтобы выжить?

Я встретил её взгляд, не дрогнув.

— Да, — прошептал я. — Нужно.

Она не отшатнулась. Вместо этого выражение её лица изменилось, став непроницаемым — возможно, заинтригованным и даже тронутым.

— Он часто говорил, что хочет превращать плохих людей в хороших. Говорил о спасении, об искуплении монстров. Он верил, что мир можно спасти, лишь избавившись от гнили. Охотясь на зло с помощью зла.

Она нахмурилась, по её лицу скользнуло замешательство.

— Тогда зачем обучать тебя… зачем обучать кого-то вроде тебя убивать таких же, как ты?

Я выдохнул.

— Потому что он верил: страх — самый могущественный учитель. Что только монстр способен понять другого монстра. Он считал, что если мы накажем достаточно зла, оно исчезнет. Что кровью каким-то образом можно уравновесить чаши весов.

Алина покачала головой, её губы слегка скривились от презрения.

— Я просто не понимаю, почему он ограничивал тебя лишь порочными. Почему не позволял убивать кого захочешь? Мы должны иметь право выбирать сами. Вот что такое настоящая власть.

Я вздохнул, проведя рукой по волосам.

— Я тоже этого не понимал. Поверь, было непросто. Признаю, я самый порочный из них всех. Но поначалу я с радостью делал всё, чего хотел Матиас. Мне нужно было его одобрение. Я жаждал его.

Я отвёл взгляд, и мои глаза ожесточились.

— Но со временем я начал сомневаться. Кто я такой, рождённый из гнили и погибели, чтобы решать, какие монстры заслуживают смерти, а какие — искупления? Почему я должен щадить «невинных»? Я не хотел ограничений. Я хотел убивать любого, кого сам выберу. Даже хороших.

Алина склонила голову набок, изучая меня.

— Значит, мой отец… даже не понимал, что делает. Он был неправ?

Я покачал головой.

— Нет. Он был идеалистом, но слепым. Он говорил: «Я построю убежище. Школу для таких, как ты. Для тех, кто рождён из тьмы, потерян и блуждает в поисках ответов. Мы будем направлять их. Дадим им покой. Цель». Именно тогда твой отец и создал свою маленькую академию, — продолжил я, и в голосе зазвучал яд. — А потом появилась твоя мать, Кора, и сделала твоего отца мягче. Сплошной солнечный свет, улыбочки и слащавое сострадание. Она притупила его остроту. Я возненавидел её.

— Понимаю почему, — тихо сказала Алина.

Я прищурился, удивлённый.

— Правда?

Она кивнула, и в её глазах пылала та же неприязнь.

— Да. Думаю, я бы тоже её презирала.

Её голос стал мрачнее.

— Мои приёмные родители, как ты знаешь, были такими же занудными. Только и говорили, что мне нужно удачно выйти замуж и найти подходящего мужчину. Будто вся ценность женщины сводится к обручальному кольцу и рождению детей. Это душило.

Её челюсть напряглась.

— Будто единственный уготованный нам путь — служить другим, — с горечью произнесла она. — А мужчины тем временем могут исследовать мир, сражаться, создавать. И я хотела этого — хотела того, что есть у тебя. Свободы. Власти. Права жить именно так, как я хочу.

Напряжённость её взгляда застала меня врасплох — затенённого тьмой и пылающего убеждённостью. Она пробудила во мне нечто первобытное, необузданное и жадное. Мой член начал твердеть, натягивая простыню и требуя прекратить это обнажение душ и вернуться к жару её тела.

Я провёл ладонью по её бедру, лениво выводя пальцами соблазнительные круги.

Но она погрузилась в мысли — беспокойная, полная вопросов.

— Сколько тебе лет, Бальтазар? — спросила она.

Я замешкался.

Стоит ли доверить ей эту правду?

— Много, — наконец ответил я коротко и настороженно. — Достаточно, чтобы быть умнее. И достаточно, чтобы знать, какие из твоих вопросов заслуживают ответа.

Я впился в неё взглядом, словно бросая вызов: попробуй зайти дальше.

Но она не дрогнула. Её свирепый взгляд удерживал мой, а воздух между нами натянулся от противостояния.

— Где ты родился? — не отступала она.

Я замер. Боль вспыхнула прежде, чем я успел её подавить.

— На земле северян, — тихо ответил я. — Много веков назад.

В груди разверзлась пустая, древняя боль. Смех Зары — тихий и настоящий. Лица моих дочерей — светлые, безупречные. Вспышки жизни, погребённой под кровью