Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

За дверью раздался стук.

Я вскочила так резко, что письмо едва не выпало. Сердце ударило в горло.

— Княгиня? — послышался голос служанки. — Князь Леван просит принять его.

Просит.

Интересно, сколько власти нужно мужчине, чтобы его приказы звучали как просьбы?

Я быстро сложила письмо и спрятала его за корсаж платья. Бумага легла к коже холодным прямоугольником.

— Пусть войдёт.

Дверь открылась.

Леван вошёл без сопровождения.

И комната сразу стала меньше.

Он переоделся после Совета. Теперь на нём был тёмный дорожный кафтан без парадного серебра, но от этого он не выглядел менее властным. Скорее наоборот. Меньше князя — больше мужчины. Опасного. Усталого. Живого.

Я ненавидела, что часть меня — не моя, Тамарина — всё ещё отозвалась на его появление больным, преданным теплом.

Вот оно. Самое страшное в любви к тем, кто тебя ломает: тело помнит нежность даже тогда, когда разум уже собрал доказательства преступления.

— Завтра на рассвете тебя отвезут в Шавцихе, — сказал он.

Ни приветствия. Ни вопроса, как я. Конечно.

— Вы пришли сообщить расписание моей ссылки?

Он задержал взгляд на моём лице.

— Ты плакала.

Я почти рассмеялась.

— Удивительно, правда? Женщина после публичного развода иногда плачет. Запишите это в законы Совета.

Леван помолчал.

— Я не хотел, чтобы всё вышло так.

Эта фраза была почти такой же мерзкой, как слёзы Кетеван.

Я медленно подошла к столику, взяла бокал с водой. Рука дрожала, и я поставила его обратно, так и не выпив.

— А как вы хотели? Чтобы я улыбнулась? Поблагодарила за пять лет содержания? Пожелала здоровья вашей истинной паре и её ребёнку?

При слове «ребёнок» что-то мелькнуло в его глазах.

Гордость?

Тревога?

Или вина?

— Кетеван не виновата, — сказал он.

Вот теперь боль пришла настоящая.

Острая. Чужая и моя одновременно.

Сколько раз женщины слышали это? Она не виновата. Так получилось. Чувства не выбирают. Сердцу не прикажешь. Будь выше. Не унижайся. Прими достойно.

Я посмотрела на Левана и впервые позволила себе не прятать презрение.

— Конечно. Виновата, видимо, я. За то, что мешала вашему счастью, будучи вашей женой.

Он шагнул ближе.

— Тамара…

— Не надо.

— Ты изменилась.

Я улыбнулась.

— А вы заметили? Как неожиданно. Жаль, что для этого понадобилось развестись со мной перед всем Советом.

Он сжал челюсть.

— Ты говоришь не как раньше.

«Раньше», наверное, она молчала. Раньше она ждала. Раньше она подбирала слова так, чтобы не задеть его усталость, не разозлить его род, не показаться навязчивой, жалкой, неудобной.

Раньше она умирала.

— Люди меняются, князь Арагвели, когда их ставят на колени. Иногда они встают другими.

Леван отвёл взгляд первым.

Маленькая победа. Жалкая, ненужная, но я удержалась за неё, как за перила над пропастью.

— Шавцихе опасна, — сказал он после паузы. — Я назначу охрану.

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Тогда зачем вы пришли? Сообщить, что даже после развода будете решать, кто стоит у моих дверей?

— Я не позволю тебе умереть из упрямства.

Я медленно вдохнула.

Внутри шевельнулось письмо. Холодной бумагой у сердца.

«Леван защищает только то, что считает своим».

— Я больше не ваша, — сказала я.

Он замер.

Эти слова, кажется, попали туда, куда не смогли попасть ни мои насмешки, ни требования, ни кровь на свитке.

Впервые он выглядел не разгневанным.

Растерянным.

Будто эта простая мысль раньше не приходила ему в голову. Он мог отказаться от жены, привести другую, подписать развод, но где-то внутри всё ещё считал, что Тамара останется частью его мира. Больной, лишней, неудобной — но его.

Я подняла руку к запястью, чтобы поправить рукав, и вдруг почувствовала тяжесть.

Под кружевом, выше ожога от кольца, темнел браслет.

Я не замечала его раньше.

Тонкий, чёрный, будто сплетённый из остывшего пламени. Он плотно обхватывал руку. В центре — маленький камень, такой же красный, как тот, что треснул в брачном кольце.

Леван проследил за моим взглядом.

Его лицо изменилось.

— Не трогай.

Конечно.

После этих слов я сразу коснулась браслета.

Камень обжёг пальцы.

— Что это?

— Родовая брачная связь, — ответил он глухо. — Её нельзя снять сразу.

— Нельзя?

Я подцепила край браслета ногтем.

Леван резко шагнул ко мне.

— Тамара, не смей.

Не смей.

Эти слова окончательно решили всё.

Я дёрнула.

Боль была такой, будто с меня содрали кожу.

Перед глазами вспыхнуло белым. Я вскрикнула, но не отпустила. Браслет ожил в руке, сжался, впился в запястье, словно хотел удержаться. В воздухе запахло палёными травами и кровью.

Леван схватил меня за руку.

— Отпусти!

Не знаю, себе он говорил или мне.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Я уже отпустила.

И рванула браслет вниз.

Он лопнул с сухим, страшным звуком.

Чёрное пламя взметнулось между нами. Леван отшатнулся, будто огонь ударил и его тоже. Я упала на колено, прижимая руку к груди.

На запястье, там, где был браслет, проступала новая метка.

Не круг. Не цепь.

Крыло.

Чёрное драконье крыло, раскрытое над тонкой линией, похожей на детскую ладонь.

Леван смотрел на знак так, будто увидел не ожог.

Приговор.

— Этого не может быть, — прошептал он.

Я подняла голову.

— Что это?

Он молчал.

И это молчание было страшнее любого ответа.

За окном вдруг ударил гром, хотя небо минуту назад было чистым. Пламя в камине потянулось ко мне, вытянулось тонкими языками, будто хотело коснуться метки.

Леван наконец произнёс:

— Шавцихе признала тебя раньше, чем ты вошла в её ворота.

А в груди, под тканью платья, письмо Тамары стало тёплым.

Словно мёртвая женщина впервые за всё это время вздохнула с облегчением.

Глава 4 Шавцихе

На рассвете за мной пришли молча.

Ни торжественного прощания, ни последнего разговора, ни хотя бы той жалкой вежливости, которой обычно прикрывают чужую жестокость. Просто дверь открылась, и на пороге появился седой управляющий в тёмном камзоле.

— Княгиня Орбелиани, карета готова.

Княгиня.

Ещё вчера это слово, наверное, было частью чужой власти. Сегодня звучало как насмешка.

Я стояла посреди комнаты в дорожном платье Тамары — тёмно-синем, почти чёрном, с высоким воротником и тугими рукавами. Служанки собирали мои вещи быстро, старательно не глядя в глаза. Платья, гребни, несколько книг, шкатулка с двойным дном, где теперь лежало письмо прежней Тамары.