Зов первой Звезды - Ирина Серебрянская

— Ты лечишь боль, — перебил он, и его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Любую. А у нас она иная. Она в крови. В костях. Она сводит с ума и разрывает изнутри. Лунария. Ты слышала от старухи. Ты видела её плоды — мужика, который воет на луну, ребёнка, которого метят мои сородичи в лихорадке.

— Так это вы? Вы делаете эти царапины? — в её голосе прозвучал настоящий ужас.

— Не я. Те, кто слабее. Кто не может совладать со Зверем. Они чуют чужую слабость, детскую незащищённость, и… метят. Инстинкт. Болезнь. Нам нужна помощь, Ася. Не деда-травника. Нам нужна своя. Целительница. Та, что не боится. Та, что чиста от этой хвори.

— «Своя»? — она фыркнула, но в груди что-то екнуло. — Я вам никто. Я из города. У меня там жизнь, учёба, планы!

— Планы поменялись, — сказал он с ледяной, не допускающей возражений уверенностью. — Лес тебя позвал. Посох ответил. Я пришёл. Это закон. Закон природы, как смена сезонов.

— Вашей природы! Не моей! — она была уже в ярости. Её трясло. — Вы не можете просто прийти и заявить, что я теперь ваша… невесть что! Это средневековье какое-то! Это похищение!

— Это спасение, — поправил он. В его взгляде появилось что-то, от чего у Аси перехватило дыхание. Нежность? Нет. Скорее отчаянная, хищная надежда. — Ты думаешь, я хочу этого? Ты думаешь, я мечтал найти какую-то девчонку из города, чтобы тащить её в свою проклятую жизнь? У меня нет выбора, Ася. У моего рода нет выбора. Мы вырождаемся. Мы сходим с ума от боли каждое полнолуние. Наши дети рождаются слабыми или… совсем не теми. Альфа должен вести род к выживанию. Ты — шанс. Единственный за последнюю сотню лет. Чистая кровь. Светлый ум. Дар, который признал посох Игната.

— А если я откажусь? — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Все её аргументы разбивались о его каменную, трагическую уверенность.

Марк снова посмотрел на посох. Потом на неё. В его глазах мелькнула тень той самой звериной тоски, которую она видела ночью.

— Тогда мы продолжим гнить. А твоя жизнь здесь, в этой деревне, станет кошмаром. Не я, — быстро добавил он, увидев её взгляд. — Другие. Те, кого я с трудом сдерживаю. Болезнь не терпит отказа. Зверь ненавидит слабость. Они будут видеть в тебе насмешку, надежду, которую ты отринула. Им не нужна будет твоя наука. Только твоя… уязвимость.

В его словах не было угрозы. Был холодный прогноз. Приговор.

Они стояли друг против друга в бедной деревенской избе — девушка из будущего, вооружённая лишь учебниками и обидой, и древний воин, несущий на своих плечах проклятие целого рода. Между ними висела тишина, густая, как смола.

— Уходи, — наконец выдохнула Ася. Её силы были на исходе. — Просто уходи сейчас.

Марк смотрел на неё ещё несколько секунд, будто запечатлевая в памяти каждый мускул её лица, каждый лучик света в её глазах, ещё не тронутых тьмой его мира. Потом медленно кивнул.

— Я дам тебе время. Один день. Завтра на закате я вернусь за ответом. Не пытайся бежать. Лес везде. И он на моей стороне.

Он развернулся и вышел так же тихо, как вошёл, хотя дверь за ним захлопнулась с таким глухим стуком, что Ася вздрогнула всем телом.

Она осталась стоять посреди комнаты, в одиночестве, которое теперь было не уютным, а зияющим, пугающим. Пахло им — дымом, хвоей, мокрой шерстью. И правдой, от которой уже нельзя было отмахнуться. Она подошла к посоху, взяла его в руки. Дерево было тёплым, почти живым.

«Завтра на закате».

У неё был один день. Один день, чтобы принять приговор. Или объявить войну целому миру, о существовании которого она даже не подозревала ещё вчера.

Оставшись одна после визита Марка, Ася долго стояла, прижав ладони к вискам, будто пытаясь физически выдавить из головы безумие последних суток. Но оно въелось, как запах дыма в одежду. «Один день». Эти слова отдавались в черепе глухим, зловещим эхом.

Её первым, самым естественным порывом было бежать. Схватить рюкзак, бросить всё и мчаться по пыльной дороге к автобусной остановке. Но ступни будто приросли к полу. Не из-за страха. Из-за яростного, упрямого нежелания подчиняться. «Объявить войну целому миру», — пронеслось в голове. Нет. Она объявит войну ему. Одному. Его бреду. Его «законам природы». Она врач. Она будет лечить.

Она провела бессонную ночь не за сборами, а за книгами. Вернее, за одним потрёпанным фолиантом деда — «Травник и Лечебник Северных Краёв». Там, между описаниями цинги и ревматизма, она наткнулась на странные, смутные заметки на полях: «лунная горячка», «перелом духа», «зверь в крови». Игнат выводил их неровным, взволнованным почерком, так не похожим на его обычно аккуратные записи. Это не добавляло уверенности, но давало точку опоры.

Утром она, натянув на себя маску профессионального спокойствия, отправилась туда, куда, как подсказала шестым чувством старуха Нина, «ходят ихние». На старую мельницу у Чёрного ручья.

Он был уже там. Сидел на заросшем мхом валуне, спиной к воде, и смотрел в лесную чащу. Не обернулся, когда она подошла, но напряжение в его спине выдавало, что он знал о её приближении за версту.

— Я хочу тебя осмотреть, — сказала Ася, останавливаясь в трёх шагах. Голос она постаралась сделать ровным, казённым, как в поликлинике.

Марк медленно повернул голову. В его серых глазах читалось удивление, быстро сменившееся тенью насмешки.

— Осмотреть?

— Как пациента. Если у вас болезнь, её нужно диагностировать. А не строить из себя… жертву рока.

— Ты будешь меня… щупать? — в его голосе прозвучало что-то тёплое, почти шутливое, но от этого стало только неловко.

— Я буду проводить стандартный физикальный осмотр. Это включает измерение пульса, температуры, осмотр кожных покровов, проверку рефлексов.

Он помолчал, изучая её лицо. Потом махнул рукой, будто разрешая забавляться.

— Делай.

Ася подошла ближе, преодолевая внутренний барьер. Запах хвои, кожи и чего-то дикого стал почти осязаемым. Она достала старый ртутный термометр (дедовский, ещё в деревянном футляре).

— Под мышку.

Он молча расстегнул пару верхних пуговиц рубахи, принял градусник. Кожа на его груди была бледной, в шрамах, некоторые из них выглядели странно — не как от ножа или когтя, а как длинные, будто затянувшиеся ожоги.

Пока термометр работал, она взяла