Печать Забытой Эпохи - Эмбер Скай
Никакого мяса, никакой муки высшего сорта, ни капли растительного масла. Но было главное: сложный углевод (перловка), животный жир и натуральные ароматизаторы, способные превратить подножный корм в ресторанное блюдо, если приложить немного технологических знаний.
Я вернулась на кухню, где Агата со страхом ждала моего вердикта.
— Нож мне, — коротко скомандовала я, протягивая руку.
— Батюшки… да вы ж порежетесь, миледи! Ручки-то барские, белые! — запричитала кухарка, но нож отдала безропотно.
Лезвие было тупым, как ребро ладони.
Я огляделась, нашла на подоконнике плоский брусок песчаника, плеснула на него каплю воды из ведра и несколькими точными, выверенными движениями поправила режущую кромку. Металл запел, откликаясь на правильный угол заточки. Отец-инженер с детства вбил мне в голову: тупой нож на кухне — это преступление и гарантированная травма.
Агата смотрела на меня круглыми от изумления глазами, прижав ладони к щекам.
— Смотри и запоминай, Агата, — я взяла мерзлую репу, быстро срезала верхний потемневший слой и принялась методично шинковать плотную мякоть идеальными мелкими кубиками по полсантиметра. — Мороженую репу нельзя просто бросать в кипяток, иначе она станет водянистой и будет горчить, как полынь. Ее нужно карамелизовать.
— Чего сделать, барыня?.. — шепотом переспросила кухарка.
— Обжарить на сильном жару с жиром, — пояснила я, не сбавляя темпа нарезки. Стук ножа о доску зазвучал дробно и ритмично. — Когда сахар внутри репы начнет подрумяниваться, горечь уйдет, останется только сладковатый, насыщенный вкус. Добавь сюда сушеный пастернак — он даст легкий ореховый дух.
Я смахнула нарезанные овощи в глиняную миску:
— Теперь перловка. Крупу мы сейчас быстро промоем в холодной воде, откинем на чистое полотно, а потом — прямо на сухую сковороду. Прокалим зерно до золотистого цвета.— Калить крупу без воды? — ахнула Агата, всплеснув руками. — Да она ж сгорит, родимая!
— Не сгорит, если непрерывно мешать деревянной лопаткой, — я улыбнулась, чувствуя, как приятное рабочее тепло разгоняет дорожную ломоту в мышцах. — При прокаливании зерно лопается изнутри, крахмал переходит в легкоусвояемую форму, и каша варится в три раза быстрее, приобретая аромат печеного хлеба. Давай сковороду, Агата, и брось пару щепок под котел.
Через десять минут на кухне произошло настоящее чудо.
Резкий, специфический запах старого бараньего сала, брошенного на раскаленный чугун, мгновенно растворился, когда я бросила в шипящий жир растертый в ладонях сухой чабрец и головку дикого лука. Травы отдали маслу эфиры, наполнив сырое помещение пряным, густым духом лесной поляны.
Следом на сковороду отправились кубики репы и пастернака. Они заскворчали, покрываясь аппетитной бронзовой корочкой.
Агата стояла рядом, зачарованно втягивая носом воздух, и в ее глазах блестели настоящие слезы:
— Господи помилуй… Да как же это… Из мерзлой-то репы с салом — и такой дух, будто у столичного графа на пиру!— Это физика и химия, дорогая моя, — ответила я, засыпая прокаленную, пахнущую свежими тостами перловку в кипящую в котле воду. — И капелька любви к собственному желудку. Теперь отправляем туда овощную зажарку, накрываем тяжелой крышкой и сдвигаем на край очага. Пусть томится на медленном огне минут сорок. А мы пока займемся главным залом.
В этот момент в кухонную дверь с грохотом ввалился Арчибальд.
Старый мажордом тяжело дышал, его синяя ливрея была перепачкана серой пылью, но в руках он с гордостью держал два деревянных ящика, аккуратно расколотых на длинные, сухие смолистые лучины.
— Дрова готовы, миледи! — отчеканил он, по-военному вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Нашел в подвале старые ящики из-под солонины, сухие, как порох!
— Прекрасно, Арчи. Берите лучину, бересту и пойдемте учить старый камин хорошим манерам.
Мы вернулись в парадный зал. Здесь все еще стоял могильный холод, но заколоченные окна уже не казались такими зловещими.
Я подошла к исполинскому порталу, опустилась на одно колено и заглянула в дымоход.
— Смотрите, Арчибальд, — подозвала я мажордома. Старик послушно присел рядом, держа охапку лучин. — Труба здесь высотой метров двенадцать. Внутри стоит ледяной столб воздуха, который работает как плотная резиновая заглушка. Если мы разожжем огонь на поду камина, дым пойдет по пути наименьшего сопротивления — прямо нам в лицо, в зал.
— Истинно так, миледи, — вздохнул старик. — Сколько раз пробовали — весь зал в копоти, а тепла нет.
— Потому что вы грели дрова, а надо греть трубу, — я взяла пучок тонкой сухой бересты, насадила его на длинную железную кочергу, чиркнула кресалом о кремень и раздула огонек.
Береста вспыхнула ярким, коптящим белым пламенем.
Я подняла кочергу высоко вверх, просунув горящий факел прямо в горловину дымохода, под самую заслонку.
Несколько секунд ничего не происходило. Пламя металось, плавя вековую сажу. А затем раздался странный, утробный звук — словно где-то в вышине лопнула тугая мембрана. Воздух в трубе резко прогрелся, возник перепад давления, и пламя с гулом вытянулось вверх, словно его засосало гигантским невидимым насосом.
— Тяга пошла! — ахнул Арчибальд.
— Быстро, лучину на угли! — скомандовала я.
Старик с неожиданной для его возраста ловкостью метнул сухие смолистые щепки на колосники. Пламя мгновенно перекинулось на дерево. Оно затрещало, заплясало, и мощный поток воздуха с ревом увлек весь дым прямо в трубу, не выпустив в зал ни единого серого облачка.
Следом пошли сырые березовые поленья. Обдуваемые мощной струей горячего воздуха, они зашипели, роняя капли закипающего сока, но не погасли. Через пять минут в глубине камина уже бушевало настоящее, жаркое багровое пламя.
И тут произошло то, чего я никак не ожидала.
Едва жар от горящих березовых поленьев коснулся нижней монолитной плиты пода, та самая тонкая геометрическая гравировка, которую я заметила днем, едва заметно налилась тусклым, блекло-изумрудным светом.
Линии вспыхнули и тут же погасли, но от базальтового пола по моим ступням вдруг прошла