Штормбрейкер - Ниша Дж. Тули

— Проклятые Пустотелые устроили бунт прошлой ночью, — бормочет он себе под нос. — Третий раз за месяц. Возможно, придется набрать дополнительные Патрули.

Дом Фиама отвечает за безопасность и порядок в Новом Манхэттене в пределах наших границ и управляет внутренней полицией города, известной просто как Патруль. Мой отец считает, что главный враг Общества — это «страх». Страх перед теми, кто отказывается подчиняться нашим законам, думая только о себе, а не об общем благе.

До того как мой отец девять лет назад вступил в должность наследника, постоянные бунты и мародерство почти превратили город в кипящий котел. Но он преуспел там, где его предшественник потерпел неудачу, внедрив десятки мер безопасности, включая строгий комендантский час, усиленное пешее патрулирование и камеры наблюдения на каждом углу.

Пока отец продолжает читать новости, складка между его бровями становится глубже. Он что-то бурчит про Кэмерона Дженкинса, который «сидит у него на хвосте», и делает агрессивный глоток кофе.

— Ты готова? Взволнована? — спрашивает моя мать, Сария Грейвс. Ее черные волосы собраны в высокий полупучок и украшены единственной толстой лентой цвета индиго, а остальная часть ниспадает каскадом локонов. Черный кайал подчеркивает глаза, бордовые румяна согревают ее светло-коричневую кожу, а свободное оранжевое платье и золотые сандалии смотрятся на ней непринужденно. Как обычно, она ошеломительна.

— Конечно, — отвечаю я, отпивая черный кофе. Я взволнована. И нервничаю. И напугана. Брось дротик в список эмоций, и я, вероятно, почувствую любую, в которую он попадет. Я жду вечеринок и дружбы. Веселья и даже тяжелой работы.

При этих словах отец поднимает взгляд от экрана, и я борюсь с желанием вздрогнуть. Грейди Грейвс — внушительный человек, чей единственный взгляд превращает мои внутренности в жидкость от опасения.

— Как насчет чуть большего энтузиазма? — спрашивает он. Его волнистые черные волосы зачесаны назад с бледного угловатого лица, открывая ясный вид на ярко-зеленые глаза. Он не терпит ерунды вроде моды на прически. Его слова, не мои.

На нем накрахмаленная белая рубашка на пуговицах и отглаженные серые брюки. Его роль наследника — это бесконечная череда обязанностей и задач, которые держат его занятым и в стрессе по крайней мере девяносто процентов времени.

Может, если бы мне разрешили стать Штормбрейкером…

Я думаю об этом. Но заставить себя произнести это вслух не могу.

Поэтому я одариваю его широкой улыбкой, от которой он лишь сужает глаза.

Он не сводит с меня взгляда, пока тянется к вилке и накалывает кусок сосиски со своей тарелки.

— Поэт, — говорит он, и я знаю этот тон. Тот самый, когда он собирается сказать, что разочарован во мне. Или напомнить, чего от меня ждут. Как будто я могла бы забыть.

Он жует мясо, не отводя от меня взгляда, пока я жду своей очереди заговорить.

— Я выпустился лучшим в своем классе, — в конце концов произносит он, повторяя эту мантру уже, наверное, в тысячный раз. — Я был старостой Дома Фиама. Мои академические награды до сих пор хранятся в вестибюле школы.

Я делаю медленный, придающий сил вдох.

— Да, — отвечаю я, хотя это вовсе не ответ.

— Я ожидаю, что ты прославишь имя Грейвсов, — продолжает он. — У тебя будет всего три года. Три года, а потом ты выйдешь замуж за Нокса и присоединишься к другим женам Общества. Поскольку сына нет, тебе предстоит продолжить наш род.

Я стискиваю зубы под его взглядом. У него был сын. Кто-то еще, кто мог бы продолжить гордую линию Грейвсов. Моему брату, Рейну, было двадцать два года, когда три года назад кочующая банда «Одиночек» убила его, пока он дежурил на Штормовой Башне.

«Одиночки» живут в непригодных для жизни диких землях и болотах, известных как Пустоши. Им запрещено входить в город, хотя они часто пытаются прорвать наши границы, чтобы украсть припасы и посеять раздор. Помимо защиты от Искр, Штормбрейкеры и остальная Штормовая Стража также отвечают за то, чтобы не пускать «Одиночек» в Новый Манхэттен.

Мой брат был Штормбрейкером, хотя, технически, Рейн был моим двоюродным братом. Его мать была сестрой моего отца, и она влюбилась в «Одиночку», который затем убил и ее, оставив моих родителей растить ее сына. Но он был мне братом во всех отношениях, которые имели значение.

Мне хотелось бы думать, что нежелание отца позволить мне вступить в Штормовую Стражу объясняется тем, что он боится, что меня постигнет та же участь, что и Рейна. Возможно, отчасти это так, но я знаю, что дело гораздо больше в стремлении контролировать меня.

Уход Рейна оставил в нашей семье зияющую дыру, которая так и не затянулась. Я бросаю взгляд на мать, чье выражение лица остается нейтральным. Медленно она поворачивается ко мне, кладет ласковую руку на мое запястье и сжимает.

— Твой отец желает тебе только добра, — говорит она, и мое сердце сжимается. Я не ожидала, что она заступится за меня, но это не делает ее молчание менее разочаровывающим.

— Папа, если бы я только могла… — начинаю я, но он поднимает руку, призывая к молчанию, уже предугадав мой вопрос.

— Поэт, — говорит он с предупреждением в голосе, отчего я замираю. Я кладу кусок тоста обратно на тарелку и засовываю обе руки под бедра, пытаясь скрыть, как они дрожат. Но он ничего не упускает: его взгляд сужается, а уголок рта опускается в презрительной усмешке.

Я делаю глубокий вдох, а затем заставляю себя снова есть, пытаясь притвориться, что он меня не пугает. Но каждый кусочек на вкус как разный картон. Нет ничего, что мой отец ненавидел бы больше, чем слабость, а рядом с ним я всегда слаба.

Никто из нас не говорит.

Несколько минут единственными звуками в комнате остаются скрежет отцовской вилки о тарелку и тихие глотки кофе, которые делает мама. Я жую быстрее, напоминая себе, что, может быть, если я буду работать как проклятая и стану примерной послушницей Дома Фиама, я смогу доказать ему, что создана для жизни Штормбрейкера.

Только члены Общества имеют право вступить в Штормовую Стражу, так что, технически, он не может запретить мне поступить на обучение кадетов. Мне просто нужно будет найти способ скрыть это от