Сгорая от любви - Рокиа

Я торопливо хватаю хрустальный графин с тумбочки и наливаю чистую воду в стакан, но не успеваю протянуть его королю — он уже перехватывает тяжелую бутылку шотландского скотча, стоявшую у меня за спиной. Я медленно опускаю стакан обратно, чувствуя, как грудь сдавливает тяжелый, свинцовый обруч тревоги.

Да почему, черт возьми, я так сильно за него переживаю?!

Еще вчера во мне не было ни единой крупицы, ни малейшей капли эмпатии к этому человеку. К чудовищу, которое безжалостно лишило меня защиты леди Анжелины и навсегда отобрало у меня Лавинию. Он был живым воплощением всего, что я искренне презирала и ненавидела в этой прогнившей системе.

Эдоардо закидывает голову назад и начинает жадно, большими глотками глушить виски прямо из горлышка, без единой паузы на вдох. Бутылка стремительно опустевает почти до половины. По крайней мере, мне так показалось. Он с глухим стуком опускает алкоголь на стол, мучительно хмурится и несколько раз быстро хлопает ресницами, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд.

— Обед?.. — невнятно заплетающимся языком брякает он.

Я плавно указываю рукой на центр гостиной: — На столе, Ваше Высочество.

Он, пошатываясь, бредет к массивному стулу, скрежеща ножками по полу, выдвигает его и тяжело опускается на сиденье. Я споро и бесшумно переставляю тарелки с подноса на скатерть, выстраивая их перед ним в строгом соответствии с правилами дворцовой подачи.

— Приятного аппетита, — тихо шепчу я, после чего покорно отступаю на два шага назад и замираю по правую руку от него, опустив взгляд.

Эдоардо неожиданно протягивает руку, цепляет пальцами спинку стоящего рядом соседнего стула, с грохотом пододвигает его вплотную к своему и требовательно постукивает пальцами по мягкому кожаному сиденью: — Садись сюда.

Я застываю, глядя на него дикими, округлившимися от шока глазами. Так, спокойно. Мне просто показалось. Мой мозг от стресса выдает галлюцинации.

— Ты что, оглохла вслед за мной? — раздраженно повторяет он.

Я судорожно ловлю ртом воздух. Он что, серьезно?! Это какая-то извращенная проверка? — У меня нет официального разрешения подсаживаться за…

— Теперь оно у тебя есть, — жестко перебивает он, не терпящим возражений тоном. — Живее, — настаивает Суверен, коротко мотнув головой.

— Но слуги обедают исключительно на нижнем ярусе, в кухнях, нет никакой необходимости, чтобы я…

— Мне что, действительно нужно оформлять это как официальный королевский приказ? — бесцеремонно обрывает меня Эдоардо. Он медленно поворачивает ко мне голову и в упор вонзает в меня свой тяжелый взгляд. — Неужели ты не можешь хотя бы один-единственный раз в жизни просто сделать то, о чем я тебя по-человечески прошу, без того, чтобы я включал свою гребаную власть?

Я делаю глубокий, затяжной вдох. Растрепанные, спутавшиеся волосы, темные, налитые синевой мешки под глазами и этот лихорадочный блеск… Сейчас он выглядит как абсолютный, чистейший хаос — пугающе деструктивный и одновременно до ужаса хрупкий. Как вообще в одном человеке может уживаться столько кромешной тьмы, которая в следующую секунду раскалывается внутри него на тысячи искрящихся осколков?

Я медленно обхожу стул. Плотный, удушливый шлейф дорогого алкоголя бьет мне в нос, вызывая легкую тошноту, но я крепко сжимаю губы и покорно опускаюсь на сиденье рядом с правителем Америки.

— Ешь, — он небрежным жестом пододвигает ко мне тарелку с ароматным запеченным цыпленком и тушеными овощами. — Иначе вся эта кулинарная роскошь просто отправится на помойку.

— Зачем вы раз за разом доводите себя до такого скотского состояния? — тихо, как в бреду, озвучиваю я мысль, которую должна была похоронить на самом дне своего сознания.

— Наверное, потому что я конченый ублюдок, как утверждают в народе, — без тени сомнения отзывается он.

О боже, Вирджиния, замолчи. Я испуганно прикусываю нижнюю губу. Я ведь не собиралась говорить это вслух!

Эдоардо бросает на меня мимолетный, сканирующий взгляд, после чего снова утыкается в свою тарелку и принимается лениво ковырять вилкой кусок мяса: — Можешь не делать такое испуганное лицо. Я прекрасно знаю, кто я. И сегодня на этой чертовой трансляции я лично позаботился о том, чтобы меня возненавидело еще большее количество людей.

Я крепко прикусываю внутреннюю сторону щеки. Он говорит о том, о чем только что шептались испуганные девчонки на кухне? — Что вы имеете в виду? — против воли срывается с моих губ.

— Эта клоунада на камеру, где я прямым текстом угрожаю собственным гражданам, — он кривит губы в циничной, ядовитой усмешке. — Смешно, правда? И ведь самое забавное, что весь этот пафосный текст писал даже не я, а Совет… но — о чудо! — магия сработала, я снова покорно разжег пламя их ненависти и наказал виновных. Абсурдная штука — абсолютная власть, согласись?

Его нынешний язвительный, хлесткий тон сейчас находится в каком-то диком, шизофреническом контрасте с тем невнятным, задыхающимся лепетом, который я слышала в гардеробной всего пару минут назад. Коктейль из тяжелых транквилизаторов и крепкого виски менял его на глазах, словно в одном физическом теле насильно заперли двух совершенно разных, смертельно враждующих существ, которые ежесекундно пытались уничтожить друг друга.

Я приоткрываю рот, чувствуя, как сердце замирает: — Так значит… именно из-за этого вы минуту назад не могли сделать даже вдох?

Темные, как безлунная полярная ночь, глаза Эдоардо медленно и дотошно принимаются изучать каждую черточку моего лица. — Из-за того, что я в очередной раз обрек на смерть нищих и голодных? — его голос звучит пугающе ровно. — Не знаю. Наш великий народ во внешних секторах никогда меня особо не жаловал. Так что, возможно, они получают по заслугам. — Он высоко вскидывает брови. — Я сказал: ешь.

Я деревянными пальцами беру тяжелую серебряную вилку, судорожно сжимаю её и делаю глубокий вдох, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Успокойся, Вирджиния. Дыши ровно. Я аккуратно накалываю кусочек цукини. Медленно жую и с огромным трудом сглатываю еду, чувствуя, как в горле мертвым грузом встает удушливый, колючий ком.

— Получают по заслугам? — переспрашиваю я, и в моем голосе отчетливо проскальзывают опасные, стальные нотки.

Эдоардо шумно вздыхает: — Естественный отбор, закон пищевой цепочки. Кто-то на самой вершине живет в абсолютном шоколаде, а кто-то на самом дне жрет грязь. Это чертовски несправедливо, но не я придумал этот мир и эти правила.

Он продолжает лениво жевать, а в моей голове в эту секунду с новой, сокрушительной силой взрываются страшные картины из моего собственного детства. Я отчетливо, до тошноты вспоминаю обглоданные до прозрачного состояния куриные кости,