На погребенных углях - Келли Коув

— Всё хорошо…

Её голова бессильно склоняется мне на плечо, и я с трудом сглатываю.

— Только дыши. Пожалуйста, просто продолжай дышать.

Это всё из-за меня.

— Домой, Дрогонах. Быстро.

Он опускает крыло. Я забираюсь ему на спину, не выпуская её из рук. Позади бесшумно устраивается Эскор, а я прижимаю Эльфийку ещё крепче, тщетно пытаясь согреть её, пока Дрогонах уносит нас домой.

— У неё сломано запястье, — говорит Ассея.

Я сижу у кровати, стиснув зубы.

— У меня есть всё необходимое, чтобы кость срослась быстрее, но на это всё равно потребуется время. Завтра я осмотрю её ещё раз. Пока она без сознания, невозможно понять, что именно у неё болит, поэтому лучше лишний раз её не тревожить.

Она роется в сумке, достаёт баночку с мазью, осторожно смазывает запястье, накладывает шину и туго перебинтовывает руку.

Я не свожу глаз с её лица. Несмотря на жаркий огонь, губы у неё всё ещё синеватые, нижняя губа рассечена, а под глазом наливается синяк.

Это не похоже на следы падения.

Так сказала Ассея.

Тогда кто, чёрт возьми, сделал это с ней?

— Почему она не приходит в себя? — спрашиваю я, с трудом прочищая горло.

Оно будто сдавлено.

Ассея осторожно убирает волосы с её лица.

— Она долго пробыла одна в снежной буре, Рохан. Была слишком легко одета, выбилась из сил, сломала руку, а мы даже не знаем, сколько времени она пролежала в снегу, прежде чем Эскор её нашёл.

Из-за меня.

Ассея накрывает ладонью мою руку, и я поднимаю на неё взгляд.

— Сейчас ей нужны покой, тепло… и забота.

Я молча высвобождаю руку. Слова застревают в горле.

Перед глазами снова встаёт, как она вздрогнула от моего крика, как выронила розы из дрожащих рук и как погас свет в её глазах, прежде чем она молча вышла за дверь.

— Завтра я снова зайду. Пока пусть лежит у огня. Горячая ванна поможет ей согреться, но позже. На столе стоит тёплый бульон. Попробуй понемногу вливать его ей в рот и осторожно массировать шею, чтобы она смогла проглотить. Насколько это вообще возможно с ошейником.

С этим проклятым ошейником, который я до сих пор не смог снять, не причинив ей боли.

Он намертво спаян под волосами на затылке. Я видел шрам, который он оставил.

Должно быть, ей было больно. Больно бежать через снежную бурю, ломать запястье и слышать мои слова.

Блядь…

Что я натворил?

— Отдохни, Рохан, — тихо говорит Ассея и выходит.

Я остаюсь сидеть, глядя, как под мехами медленно вздымается её грудь.

На ней одна из моих туник. Я переодел её с закрытыми глазами, стараясь не смотреть, хотя прежде не раз видел её обнажённой в купальне. Теперь это казалось неправильным. Я больше не имел на это права.

Помедлив, осторожно кладу ладонь ей на голову и медленно глажу по волосам. Взгляд невольно останавливается на косах.

Она пыталась заплести их сама, потому что я перестал это делать.

Горло болезненно сжимается.

Она мучилась с ними, иногда разделяя волосы на четыре пряди вместо трёх. Густые, длинные, непослушные, они вились, словно языки пламени. Мне всегда нравилось заплетать их.

Но я перестал.

После того собрания я избегал её. Видел, что ей больно, но убеждал себя, что так правильно. Нужно было думать о долге, о клане, готовить людей к Играм и к тому, что ждёт впереди. Нельзя было позволить чувствам затуманить разум.

Вместо этого я повёл себя как последний идиот.

Нет никакой чести в том, чтобы прогнать женщину в снежную бурю. Нет никакой чести в том, чтобы сделать ей больно.

Так не поступают.

Так не поступаю я.

Я не хотел, чтобы она уходила. Просто позволил гневу взять верх и едва не убил её.

Я с силой тру лицо кулаками.

Она тихо стонет, и я мгновенно подаюсь вперёд, всматриваясь в её лицо в надежде, что она откроет глаза.

Но она не просыпается.

Тяжело вздохнув, я осторожно расплетаю её косы и заплетаю заново, насколько это возможно, пока она лежит без сознания.

Потом пытаюсь напоить её бульоном, но ошейник почти не оставляет такой возможности. Я лишь смачиваю ей губы, понемногу вливая тёплый бульон, и осторожно дую, помогая проглотить.

Не сразу, но она тихо стонет, сглатывает, и её тут же разбирает кашель.

— Тише… Я здесь.

Никогда прежде мой голос не звучал так мягко. Когда-то я бы возненавидел себя за это, но не сейчас.

Я осторожно растираю ей грудь, помогая отдышаться, пока кашель наконец не стихает и она снова не погружается в глубокий сон.

Потом я просто сижу рядом, не думая ни о разбросанных по полу волосах, ни о драконах, ждущих снаружи, ни о том, что позже всё равно ложусь рядом, обнимая её, чтобы согреть.

Хотя прекрасно понимаю. Защищать её нужно не от холода, а от меня.

У неё жар.

Её бьёт дрожь, пока Ассея пытается напоить её лекарством, но большую часть она тут же откашливает.

— Бедняжка, — вздыхает Ассея, заглядывая в кружку. — Она и сама справится, но с лекарством поправится быстрее.

Я осторожно вытираю ей лоб влажной тканью. За последние два дня я почти не спал и совсем выбился из сил, но отдыхать не могу. Пока она лежит здесь без сознания, всё остальное перестало иметь значение.

— Я сам дам ей лекарство. Просто оставь его здесь.

Ассея ставит кружку на стол.

— Я принесла суп. Постарайся хотя бы немного поесть.

В ответ я лишь неопределённо мычу.

С тех пор как Эльфийка заболела, я не смог проглотить ни куска. Стоит взглянуть на еду, как горло сжимается.

— Тебе тоже нужны силы, Рохан.

Я знаю, что она переживает за меня, но сейчас для меня существует только Эльфийка.

— Поем.

Ассея грустно улыбается.

— Не думала, что ты умеешь так убедительно врать.

Я тоже не думал.

Она тяжело вздыхает, подходит, целует меня в макушку, словно ребёнка, и тихо выходит, оставляя нас одних.

Я снова смачиваю ткань, стираю пот с её лица, подбрасываю дров в огонь и возвращаюсь к кровати.

— Ну же, Маленькая Шептунья. Просыпайся. Дел накопилось столько, что ты потом ещё долго будешь на меня ворчать.

Она лишь глубже вздыхает, даже не пытаясь открыть глаза.

— Эскор скучает по тебе. Даже Дрогонах стал ворчать сильнее обычного.

Я перевожу взгляд на кружку с лекарством и понимаю, что другого выхода у меня просто нет.

— Только не сердись