Бессмертная - Елена Александровна Тимофеева

Караул там уже пьян был, отыскали где-то вино, с утра нализались. Один — немолодой солдат, известный в крепости балагур и штрафник, травил байку на потеху двум своим товарищам. Остановился воевода, послушал.

— Была у одного царя дочка, — прижмурив хитрый кошачий глаз, завёл новую историю баян, — да такая до мужиков охочая, что спасу не было! Всех в городе мужиков, как есть, заморила! Никто с нею справиться не мог!

— Я б справился! — басом протянул плотный низенький вояка с пучком рыжих волос на голо выбритом черепе.

— Куда тебе, пивное брюхо, ты только и можешь, что храпеть! — заржал его приятель, высокий, жилистый и крепкий. — Напомнить тебе, как проводив обоз в Лемурию, домой возвертались?

— Я тя вниз щас сброшу! — посулил тот, показывая тугой веснушчатый кулак.

— Остановились на постоялом дворе, — не взирая на угрозу, продолжал долговязый, — Заруба напился, как свинья!

— Сброшу! — повторил, не шутя, коренастый.

— Две девки к нему вязались, добрые, что с переду, что с заду, есть на что поглядеть, есть за что ухватить!

— А тебя завидки за жопу цепляют, глист коровий! — загоготал Заруба, поглаживая заплетённую в косу рыжую бороду. — На тебя-то девки и не глядят, рожей не вышел!

— Зато другим чем боги не обидели! — парировал высокий. — А ты обеих с собой в почивальню забрал, а только на порог заступил, пал на кровать, да и захрапел, как свинья! Потому как свинья ты, Зарубка, и есть! Только и можешь, что пить, да жрать, да храпеть!

— От точно щас сброшу! — Заруба схватил товарища за пояс и потащил к краю стены.

— Э! — гаркнул Сван Молот. — Утихли, оба!

— Воевода! — ахнули солдаты.

Начальник подошёл ближе, присел. Взглянул исподлобья на рассказчика, на притихших солдат.

— Что ж замолчал-то? Бай дальше! Я послухаю! Была, значится, у царя охочая до мужиков дочка, и полцарства добрых молодцев извела. А потом что? — спросил.

— А потом, когда стали от неё прятаться уцелевшие мужики по всем углам столицы, то царь, батюшка ейный, значится, клич бросил, кто царевне радость утехи подарит, тому мужем ей быть и царством править! — продолжил баян.

— О! — воскликнул Заруба. — Я пошёл бы!

— Да замолчь ты! — отмахнулся воевода. — Дальше что было, Полкан?

— Дальше потянулись отовсюду в столицу добры молодцы, — важно ответствовал тот, — и вот как-то поутру в самой дальней и грязной вёске проснулся свинопас Томилка, отряхнул гайно от штанов, космы пригладил, харю умыл и пошёл прямиком до столицы. Дошёл, значится, а там двор ледащий такой мужичонка подметает, хромоногий, плешивый, да и рябой ишшо!

— Ты такой в старости будешь, Горян! — хихикнул Заруба высокому.

— Воевода-батюшка! — возопил бедняга. — Дай, родимый, я этого глистопердёжника со стенки сброшу!

— Заткни пасть, Зарубка! — отрубил Сван Молот. — Не получишь ввечеру винища, сидеть на стенке дозорным останешься!

— Молчу, молчу! — Заруба выставил вперёд ладони, уверяя, что нем будет, как рыба.

— Значится, дошёл Томилка, свинопас смердячий, до царского двора, а там рябой да хромой метлой махает! И спрашивает Томилку: «Что, путник, до царевны идёшь?» А Томилка удивился, мол, ты-то, холоп, откель знаешь? «Дык, — ответствует тот, — все нынче до неё идут, она у нас на весь свет знаменита, блудовка-кудесница! Только, мил человек, ты возвертайся назад, тебе тут делать нечего! И ничего у тебя путного не выйдет!» Обиделся Томилка! «Как — не выйдет? — кричит. — Да я свиноматку уделывал!» «Вот, — твердит ему дворщик, — и иди. Балуй своих свиноматок». Вовсе разобиделся Томилка, кричит: «Не пойду! Сам иди, люби свиноматок! Я до царевны шёл, я её утешу, и царём стану, царством править буду!» «Кто? — вопрошает холоп. — Ты, что ли? А ну, гляди!» — портки спускает, а там! — Полкан сделал большие глаза, помолчал, дав слушающим потерзаться догадками, и торжественно закончил: — А там два витка вокруг ноги и через шею в сапоги! Томилка так и сел наземь! «Видал? — говорит. — Куда тебе? У меня во какой, и то — двор подметаю!»

Задрожала от хохота крепостная стена. Схватились за животы солдаты, пополам согнулся воевода. Долго смеялись, утирая слёзы, покуда обратно обрели дар речи.

— Два витка вокруг ноги, через шею в сапоги, и то двор подметаю! — простонал Сван Молот. — Ну, Полкашка, ну, потешил! Ступай, кончился караул твой, на кухню иди, скажи, я велел чарку тебе налить! Сам за тебя постою! Шибко ты меня потешил, всю тоску прогнал!

— Погодь, воеводушка! Ты слышишь, ли? — спросил Полкан.

Прислушались дозорные, и точно! Удалая песня лилась, приближаясь к стенам крепости. Чистый, звонкий голос ладно выводил, делился с пространством тем, что наполняло душу:

— Ярче пламя прощального костра,

Меня ждёт путь домой.

Длинна дорога, открыт чертог небес,

Сердце давит тишиной.

В руинах мир, я взял всё, что хотел,

Но в душе моей темно.

Рождён идти наперекор, проклятиям вопреки,

Но где бы ни был я, я одинок!

— Что за скальд диковинный к нам в гости пожаловал? — Сван Молот подошёл к бойнице, выглянул. — Край света! — так и ахнул. — Гляньте-ка, ребята!

Из-за поворота выехала телега, но без лошади. На телеге стояла железная печка, на печке — закрытый крышкой огромный котёл, в таких палачи варят фальшивомонетчиков. От котла шла большая труба, хитро соединённая с трубами поменьше и железяками, идущими до колёсных осей. Печь топилась, котел кипел, телега ехала. Спереди на козлах сидела крепкая рослая баба, заплетала рыжую косу и распевала песню:

— Стань стеной! Сердцем живи!

Выбор есть всегда! В битве гибель не страшна!

Верь в себя! Верь и иди!

С сердцем стальным в груди!

— Кронос Всевышний! Что это за чудо-юдо? — поразился Сван Молот. — Чертей она там, что ли, варит, в котле своём? Как её телега без лошади едет?

Баба, видать, давно так странствовала. На телеге пожитки были покладены, большая пуховая подушка сохла на солнышке. Сама странница одета была в простую, луком крашеную рубаху, кожаный щит спереди закрывал тяжёлую пышную грудь. Такой же,