Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Совет имеет право голоса, потому что вы живете на граничной земле между стаей и вольницей. Пока идет спор, ни одна подпись недействительна.

Я сошла с крыльца. Глеб бросил топор и встал у поленницы, не подходя ближе. Вера смотрела на него так, будто увидела призрака. Я подошла к воротам, встала напротив Брона, между ним и крыльцом.

— Олег Брон. Вы привезли мне вторую бумагу?

Брон чуть дрогнул. Он понял, что я знаю про угрозу хлебом. Вера сжала руки у груди.

— Я привез решение совета. Возврат подписи Олексихи. Иначе Моховая останется без зимнего подвоза. Это не угроза, это порядок.

— Порядок. Это когда старейшина давит на вдову голодом ее деревни.

Я достала из кармана фартука сложенный вчетверо лист, тот самый, что прислал его гонец. Развернула, показала печать дубовой ветки.

— Это ваш лист. Здесь сказано вернуть подпись до полудня или Моховая получит отказ в зимнем подвозе. Я храню его как доказательство того, что вы давите на лекаря через голод деревни.

Брон побагровел. Вера отступила на шаг. Советник за его спиной опустил глаза.

— Это внутренняя переписка совета. Вы не имеете права.

— Я травница граничной полосы. Моя лицензия подтверждена реестром вольницы сегодня. Ваша угроза зафиксирована на бумаге. Если Моховая не получит хлеб, я подам жалобу в вольный суд, и суд увидит, кто давил, кто молчал и кто подписывал. Ульяна даст показания. Олексиха даст показания. Дарина Сокол даст показания.

Я сложила лист и убрала обратно в карман.

— Уезжайте. Пока я не записала в реестр имя человека, который привез мне угрозу лично.

Брон смотрел на меня долго. Он считал: лечебница, пять подписей, лист в кармане, Вера, которая уже прячет глаза, советник, который не хочет быть свидетелем. Счет был не в его пользу.

— Совет вернется.

— Совет пусть вернется. А вы уезжайте.

Он повернулся и пошел к воротам. Вера задержалась на секунду, посмотрела на меня, потом на Глеба у поленницы, потом быстро пошла следом. Я слышала, как захрустели их шаги по насту.

Глеб подобрал топор, посмотрел на меня через двор.

— Лучше бы они не вернулись.

— Вернутся. Им нужна моя подпись под их порядком. Без нее совет не стоит ничего.

Я поднялась на крыльцо и вошла в дом. На столе у окна сидел Степка и держал на коленях кошку Ульяны. Мальчик Ульяны спал на лавке, прижав к груди краюху хлеба.

— Степка. Сбегай к Олексихе. Скажи, чтобы спрятала запас муки в подпол и не отдавала никому. Пусть пришлет ко мне Дарину, если сможет.

Он ссадил кошку, сунул ноги в валенки и выскочил в сени. Я подошла к печке, налила себе остатков чая, отпила. Чай был горький и остывший.

В горницу вошел Глеб. Он не сказал ни слова, только встал у двери, прислонившись к косяку, и смотрел, как я держу чашку обеими руками.

— Теперь совет знает, что ты не одна.

— Я это знала и вчера. Просто вчера у меня не было листа в кармане.

Я поставила чашку на стол и впервые посмотрела на него прямо.

Ночью я проснулась от того, что Катя Шум закричала во сне. Негромко, по-звериному, сквозь стиснутые зубы, и я узнала этот звук: так кричат волчицы, которым снится рука мужа на горле. Я встала, натянула валенки, вышла в сени, где она лежала на лавке под моей шубой. Свеча у меня горела всю ночь с тех пор, как в горнице появился замок. При свече я размотала повязку. Шов ровный, припухлость спала, края стянуты чисто, но под повязкой кожа горела, и я положила ладонь — горячая, влажная, под тонкой коркой живого жара. Это было не воспаление от раны, это была лихорадка от того, что тело помнило и не умело забыть.

Я сварила ей отвар из зверобоя, добавила сушеной мяты из берестяного туеска, дала пить мелкими глотками. Катя смотрела на меня поверх чашки, и в глазах у нее было то самое выражение, какое я видела у себя в зеркале три года назад: я тут в безопасности, но тело мне еще не поверило.

— Тш-ш, — сказала я. — Это дом. Здесь не бьют.

Она кивнула, не споря, и это было хуже любого спора.

Я сидела с ней, пока не отпустило. Потом поднялась и пошла обратно в горницу. В сенях пахло смолой от половиц и тем железным духом, какой остается от мужчины, если он проснулся и стоит за стеной, не дыша. Глеб не спал. Я слышала это не вязью — вязь давно молчала, — а обычным ухом: половица у порога чуть поскрипывала под его весом, когда он переступал с ноги на ногу.

Я не стала стучать. Просто сказала в щель:

— У Кати лихорадка. Я дала зверобой, к утру должна отпустить. Если к утру не отпустит, я повезу ее к Дарине.

Тишина. Потом его голос, низкий и ровный:

— Я приведу коня.

— Не надо. Мерин Дарины во дворе, Тимоша его не выстудит.

Я постояла еще секунду. Свеча в горнице оплыла на два пальца, и я знала, что он слышит, как я подрезаю фитиль ножницами.

— Глеб.

— Тут.

— У тебя в сенях, на верхней полке, лежит чистый холст. Принеси мне три полосы. Я перевяжу ей плечо заново.

Шаги. Полка скрипнула. Полосы легли в щель под рукой — теплые от его ладоней, пахнущие деревом и тем самым дымом, каким пахнет от человека, который всю ночь не ложился. Я взяла их, не глядя. Он ждал.

— Спасибо, — сказала я. — Иди спи. Завтра тебе вставать раньше меня.

Он не ответил. Я слышала, как он вернулся к стене и сел, а не лег. Может, и не спал вовсе. Я вернулась к Кате, перевязала плечо заново, поверх чистого холста положила тонкую корку из сушеной полыни, закрепила. Катя под моей рукой уже дышала ровно, и жар под повязкой начал спадать. Я села рядом на табурет, положила ладонь ей на лоб. Ее волчица под моей рукой была как зверь, которого вытащили из-подо льда: еще не верила, еще ждала удара, но уже не билась.

Так я просидела до рассвета.

Утром я вымыла лицо ледяной водой из ведра, надела чистую рубаху, подпоясалась. В горнице пахло сушеной мятой и старым деревом. Глеб вошел с моей просьбы — без стука, как условлено, — поставил у порога чугунок с горячей водой, рядом положил полотенце.

— Катя? — спросил он.

— Спит. Жар спал.

Он кивнул и хотел уйти. Я сказала:

— Подожди.

Он остановился.