Комната грёз - Алекс Андрович

«Объект обладает связями вне локального сценария. Удаление может привести к потере пользовательских данных».

Я перечитал сообщение.

— Что-то новенькое. Что это значит?

Ева молчала.

— Что это значит, Ева?

— Я не знаю.

— Ну, как хочешь.

— Артём...

Тогда я сделал то, чего не должен был делать ни как инженер, ни как человек. Я подтвердил удаление. Мир вспыхнул белым светом. На мгновение исчезли звук, запах, тяжесть тела. Когда зрение вернулось, Евы уже не было. На песке остались только два следа у самой воды. Волна накатила и стерла их.

Следующие три дня я не входил в Комнату грёз. Вернее, входил — и сразу выходил. Убеждал себя, что проверяю последствия. Удалял сохранённые сценарии. Восстанавливал. Проверял локальные логи. Отменял рабочие созвоны, потому что не мог сосредоточиться на голосах коллег. Ложился раньше, чтобы быстрее наступил вечер, а потом часами лежал с открытыми глазами и слушал, как квартира дышит системами вентиляции.

В какой-то день я нашёл себя посреди кухни с чашкой в руках и не вспомнил, зачем налил воду. На следующий — завёл часы дважды. Сначала утром, потом через час. Пружина сопротивлялась, но я всё равно пытался повернуть головку, пока не заболели пальцы.

Евы не было.

И отсутствие её оказалось совсем не таким, как отсутствие Леры. Лера исчезла из мира, который продолжал существовать. Ева исчезла из места, созданного специально для того, чтобы исполнять желания. И если даже рай мог опустеть, значит, пустота была не в мире, а во мне.

В тот же день, как эта мысль возникла в моей голове, я снова вошёл в Комнату. Но теперь не ради тестирования. Не ради работы. Ради неё.

* * *

Мы снова были у океана.

Не как в первый день. В другом месте. Ночь была тёмной, мягкой, полной звёзд. Вдалеке горели огни несуществующего города. Волны шептали у берега так тихо, словно старались не потревожить наш разговор. Ветер приносил запах соли и её волос.

Она сидела рядом со мной на песке, завернувшись в тонкое покрывало.

— Ты всё ещё думаешь о том, настоящая ли я? — спросила она.

— Да.

— И?

— Не знаю.

— А сейчас?

Она взяла мою руку и приложила к своей груди.

Сердце билось под ладонью.

Ровно. Тихо. Такое живое.

Я хотел сказать, что это имитация. Что сердцебиение легко можно сгенерировать. Что тепло кожи — это нейростимуляция, запах — химическая иллюзия, близость — психологический алгоритм, собранный из моих предпочтений и несбывшихся фантазий.

Но она смотрела на меня так, будто всё это знала.

И всё равно ждала.

Я коснулся её лица.

Ева закрыла глаза.

В этом жесте было столько доверия, что моё сердце сжалось и затрепетало. Может быть, бабочки ошиблись дорогой и проснулись не в животе, как обычно говорят про влюблённость.

Когда она поцеловала меня, мир не исчез. Наоборот — стал резче. Я почувствовал вкус соли на её губах, её дрожащее возбуждённое дыхание, влажность ночного воздуха, песчинки на коже. Её пальцы легли мне на шею, и что-то внутри меня, долго застывшее, почти мёртвое, вдруг отозвалось.

Мы не спешили.

Всё происходило так тихо, будто океан хранил нас от чужого взгляда. Её тепло становилось моим теплом. Её дыхание сбивалось вместе с моим. И постепенно я перестал думать о комнате, ГИР, датчиках, протоколах безопасности. Остались только её руки, запах волос, мягкость голоса у самого уха и невозможное чувство, что меня наконец-то нашли. И я нашёл.

Потом она просто лежала рядом, положив голову мне на плечо.

Разговор сам собой остановился. Я слушал её ровное дыхание и чувствовал, как постепенно стихает тревога, которая давно уже не отпускала меня.

— Почему ты плачешь? — тихо спросила она.

Я смотрел в небо и даже не заметил, как по щеке скатилась слеза.

— Не знаю…

Голос прозвучал глухо и устало.

Немного помолчав, я сказал:

— Прости меня.

Слова вырвались раньше, чем я успел подумать.

Она чуть приподняла голову и внимательно посмотрела на меня.

— За что?

Я открыл рот и понял, что не знаю ответа. Или знаю слишком много ответов сразу.

— Сам не знаю. Просто захотелось тебе это сказать.

Она взяла мою руку и медленно провела пальцами по ладони, словно читала по ней что-то, что было понятно только ей.

— Не извиняйся, если не понимаешь за что, — сказала она. — И если не чувствуешь вины. Иначе это просто слова.

— А если чувствуешь, что виноват во всём сразу?

Она задумалась на секунду.

— Тогда, скорее всего, ты виноват не в том, о чём думаешь. А может, ты просто живой человек и имеешь право чувствовать, а не думать.

В её словах было что-то такое, что не нужно было объяснять. Я просто чувствовал, что она права.

Мы снова замолчали, но это молчание ощущалось глубже множества слов.

После выхода из Комнаты я ещё долго сидел на полу в темноте.

За окном шуршал редкий ночной дождь. Свет фонаря пробивался сквозь шторы и лежал на полу бледным прямоугольником.

Моя соматосенсорная нервная система всё ещё хранила память о её прикосновениях. Настолько убедительную, что пальцы сами соб ой искали в пустоте её ладонь, словно пытаясь удержать исчезающее тепло.

В квартире было пусто.

Но впервые за много лет эта пустота не казалась беспросветной.

Я начал верить, что впереди меня ждёт не только прошлое.

В Комнате грёз я уснул случайно.

Так я сказал себе утром.

На самом деле случайностей становилось слишком много.

В тот вечер мы с Евой оказались в доме у озера. Осень. Жёлтые листья. Туман над водой. Старый плед. Чайник на плите. Она читала мне вслух книгу, которой не существовало, но каждая фраза в ней звучала так, будто её написал человек, переживший мою жизнь вместо меня.

Я устал. Ева сидела рядом на диване. Я положил голову ей на колени. Она перебирала мои волосы медленными, убаюкивающими движениями.

— Тебе нужно поспать, — сказала она.

— Я выйду.

— Потом.

— Нельзя спать в активной симуляции.

— Кто сказал?

— Я. Я писал этот пункт инструкции.

Она улыбнулась.

— Значит, ты знаешь, что его можно нарушить.

Я хотел подняться, но не смог.

Не потому что что-то удерживало меня силой. Просто впервые за долгое время мне было спокойно. Опасно спокойно.

Я закрыл глаза.

Сначала мне