Хозяйка приюта для маленьких драконов - Александр Витальиев

— Это наблюдатель, — сказал Ларс, выглянув в окно. — Он вернулся.

Я надела передник, проверила, на месте ли ключ от подвала — нет, я же отдала его Маркусу в верхний ящик. В кармане у меня остался только носовой платок и кожаная папка с письмом об увольнении. Я взяла саквояж, в котором лежали одиннадцать браслетов в жестяной коробке, и пошла к двери.

— Подожди, — сказал Роан.

Он подошел ко мне, взял из моих рук саквояж и взвалил себе на плечо. Я хотела возразить, но он покачал головой.

— У тебя руки заняты кожаной папкой, — сказал он. — А у меня только цепь под рубашкой, и она ничего не весит.

Я кивнула. Мы вышли на крыльцо втроем: я, Роан с саквояжем и Ларс с папкой. У ворот стояла серая карета, и из нее выходил человек в таком же сером кафтане, что и утром, с аккуратной бородкой и тяжелой печатью на груди.

— Илана Форд? — спросил он.

— Да, — ответила я.

— Я готов принять у вас коробку с браслетами и расписку. Вы можете передать их мне здесь, и я сам отвезу их в палату под охрану.

Я посмотрела на него. Он был ниже меня ростом, и у него были усталые глаза, как у человека, который не спал вторую ночь. Я достала из саквояжа жестяную коробку, поставила ему на ладонь. Коробка была легкой, потому что одиннадцать браслетов весят меньше, чем кажется.

— Расписка остается у меня, — сказала я. — Я передам ее вам в кабинете Маркуса Дейна, лично, при свидетелях.

Он кивнул и спрятал коробку под полу кафтана.

— Копия протокола у вас с собой?

— Да.

— Тогда прошу в карету. Маркус Дейн ждет в кабинете. Он подал в отставку час назад, и полномочия палаты по вашему делу перешли ко мне.

Я остановилась. Роан за моей спиной перестал дышать. Ларс опустил папку.

— В отставку? — переспросила я.

— Час назад, — повторил наблюдатель. — Я получил бумагу с его подписью, когда вы были в приюте. Поэтому я и вернулся.

Я посмотрела на Роана. Он смотрел на меня, и в его глазах было то самое выражение, которое я видела у него, когда он впервые назвал цену своей печати. Не радость, не облегчение, а тяжелое, медленное понимание, что все кончилось.

— Садитесь, — сказал наблюдатель. — Нам нужно успеть до полудня.

Я села в карету. Роан сел рядом, прижав саквояж к груди, чтобы он не скользил по сиденью. Ларс сел напротив. Карета тронулась, и я посмотрела в окно на крыльцо приюта, на котором стояла Марта с подносом в руках и смотрела нам вслед.

— Маркус подал в отставку, — повторила я вслух, чтобы это стало правдой.

— Да, — сказал наблюдатель. — Он сделал это сам, без давления с моей стороны. Я думаю, он просто не захотел сидеть в кабинете, когда вы придете за клятвой.

Я кивнула и отвернулась к окну. Роан молчал, и его молчание было другим, чем раньше. Оно не было тяжелым, оно было просто тихим, как у человека, который наконец может не считать минуты до следующего удара.

У крыльца палаты карета остановилась. Наблюдатель вышел первым, подал мне руку, но я вышла сама. Роан вышел следом и встал у моего плеча.

— Илана, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Я не знаю, что он скажет. Но я с тобой.

Я посмотрела на него. Его волосы растрепались от ветра, и рубашка была мокрая от снега, и он стоял передо мной без цепи, без печати, без голоса в своем роде, и все равно он был единственным человеком в этом дворе, от которого я не хотела отступить.

— Я знаю, — сказала я.

Мы вошли в палату.

Я подобрала со стола кольцо Маркуса, положила обратно в папку. Собрала браслеты в коробку, коробку в саквояж. Серебряную пластинку оставила на столе перед Маркусом.

— Это теперь ваше, — сказала я. — Храните, пока наблюдатель не пришлет за ней курьера.

Я взяла саквояж под мышку. Роан открыл передо мной дверь. Ларс придержал створку. На лестнице я остановилась, перевела дух, и Роан положил руку мне на локоть выше запястья, и я на этот раз не сказала не сегодня.

Мокрый снег забился под крыльцо, и я подставила плечо двери, чтобы закрыть ее до конца. Скрипнул новый клин, который я вбила сама утром. Дом пах хлебом, лавандой и дымом от печи; Марта наконец дожгла последние поленья и засыпала угли золой. На столе у печи лежала серебряная пластинка реестра, рядом с ней браслет Роана в тряпице, рядом ключ от оранжереи. Я выложила саквояж на лавку и пересчитала детей по голосам: Тиса у печи, Олли у стены, Нора греет воду, Марта убирает посуду, остальные спят наверху. Двенадцать. Все дома.

Роан сидел на полу у стены, привалившись спиной к доскам. Без цепи, без кафтана, в одной нижней сорочке, на правом боку бинт от ссадины. Он не спал третью ночь, и это было видно по синеве под скулами и по тому, как дрожали его пальцы на кружке с остывшим чаем. Я села рядом, забрала кружку, поставила на пол. Он посмотрел на меня снизу, и я впервые за долгое время не отвела взгляд.

— Завтра в девять, — сказала я. — В кабинете Маркуса. Ты пойдешь со мной.

— Пойду, — ответил он тихо. — Уже не как инспектор.

— Как свидетель. Ларс будет держать реестр, Тиса покажет ожог. Ты покажешь спину. Я покажу кольцо и расписку. Маркус будет выкручиваться до последнего.

Он кивнул, но его пальцы легли на мою руку поверх колена, и я не убрала их. Они были холодные. Я накрыла их второй рукой, и его плечи дрогнули, как будто с него сняли что-то тяжелое, что он тащил один много лет. Я подумала про Иссу, про младшего брата, про мальчика, которого сожгли в четыре года, чтобы старший выжил без имени. Я не сказала мне жаль. Я уже сказала это вчера ночью, когда наносила мазь на его спину.

— Я приму любое их решение, — сказала я. — Если палата разорвет клятву публично, я выйду на крыльцо и объявлю перекличку по настоящим именам. Если не разорвет, я все равно их объявлю. Дом мой. Дети мои. Я их лечу, и никакая бумага этого не изменит.

Роан посмотрел на мою руку под его пальцами, потом на мое лицо.

— Я буду рядом, — сказал он. —