Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Матвей мрачно буркнул:

— Гаврила.

Марфа кивнула.

— Он к Марье приставать начал. Сначала как обычно. То поможет донести, то позовёт поработать, то лишний кусок сунет. Потом уже прямо. Она его отшила. Не раз, не два. Грубо. При людях тоже. А для таких мужиков это хуже удара. Им не любовь нужна и не ласка. Им надо, чтобы их хотели бояться и чтобы брали молча то, что дают.

Яр поднял глаза.

— Он её тронул?

Марфа посмотрела на него с усталой, тяжёлой прямотой.

— Да.

Зоря почувствовала, как внутри всё собралось в один тугой, ледяной ком.

Она знала этот ответ ещё до того, как он прозвучал.

Но слышать его вслух всё равно было почти физически больно.

— Когда? — спросила она тихо.

— Осенью, — сказала Марфа. — После ярмарки. Марья поздно возвращалась. Думала, никто не увяжется. А он подкараулил у старой мельницы. Что там было точно — никто не видел. Только она потом пришла вся в грязи, с разбитой губой. И наутро уже знали... Такие вещи деревня узнаёт быстрее пожара. Порченная! Срамота-то какая...

— И что? — спросил Яр, хотя лицо у него уже было таким, будто он и сам знал ответ.

Марфа горько усмехнулась.

— А что? Мужик сказал — сама пришла. Сама хотела. Потом передумала и теперь позорит честного вдовца. А у него слово крепче. У него братья. У него кумовья. У него половина деревни за столом сидела не раз.

Матвей сжал кружку так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— И все промолчали, — сказал он.

— Почти все, — ответила Марфа. — Моя мать тогда пыталась что-то сказать. Её заткнули быстро. Мол, не лезь в чужую грязь. А на Марью после этого уже смотрели иначе. Не как на обиженную. Как на ту, от которой теперь одна беда.

Зоря сидела неподвижно.

Только пальцы её лежавшей на колене руки медленно сжались в кулак.

Она очень хорошо знала этот деревенский взгляд. Не тот, которым жалеют. Тот, которым уже заранее делают виноватой ту, что не сумела быть достаточно тихой, чтобы её не сломали.

Марфа продолжила, и голос её стал суше, почти деловым — так говорят, когда рассказывают о слишком страшном и боятся дать себе право на чувство.

— Через пару месяцев стало видно, что она понесла. Вот тогда её уже не просто сторонились. Тогда началась травля. Кто в глаза, кто за спиной. Кто говорил — сама виновата. Кто — что нагуляла от кого попало. А кто и вовсе советовал побыстрее уйти из деревни, пока не родила позор на всех.

— А Гаврила? — спросил Яр.

— А что Гаврила? — Марфа пожала плечом с той особой горечью, которая бывает только у женщин, слишком давно знающих ответы на такие вопросы. — Жил как жил. Ходил по двору, командовал, смеялся. Сынам рассказывал, как бабы сами липнут, а потом слёзы льют. Его даже не тронули. Потому что таких не трогают. Их берегут.

— Подонок, — тихо сказал Яр.

Марфа посмотрела на него и кивнула без спора.

— Ребёнок помер через пару месяцев... Марья сначала ещё держалась. Огрызалась. Работала. Потом тише стала. Худеть начала. Ходила как тень. А ближе к весне пропала.

Тишина в избе уплотнилась.

Зоря почувствовала, как холод на запястье вдруг отозвался глубже, почти до локтя, будто сама история слушала вместе с ними.

— Её нашли? — спросила она.

Марфа покачала головой.

— Не сразу. Сначала решили, что ушла. Куда-нибудь. Подальше от стыда. Так было удобно думать. Удобнее, чем искать. Удобнее, чем спрашивать, кто её до этого довёл. А потом уже, когда у берега нашли платок, сказали — ну вот, значит, утопилась.

Матвей сплюнул в сторону с отвращением.

— Только не утопилась она сама.

Зоря резко повернула к нему голову.

— Что?

Старик поднял на неё глаза.

— Я видел её в ту ночь.

Марфа тоже обернулась к нему так, будто слышала это впервые, хотя, может, и знала.

Матвей долго молчал, потом заговорил медленно:

— Я тогда молодой был, дурной. Ночью шёл от дяди, выпивши. Через луг, мимо старой ивы. И видел, как двое волокли кого-то к реке. Я сначала подумал — скотину. Потом услышал, как она хрипит. Не кричит уже даже, а хрипит. Узнал Марью. У неё руки были связаны.

У Яра изменилось лицо.

Не резко.

Но так, что воздух будто потяжелел.

— Ты видел и не остановил? — спросил он очень тихо.

Матвей встретил этот вопрос прямо.

— Нет.

Простое слово ударило в избе сильнее любого крика.

Старик не отвёл взгляда.

— Испугался. Узнал тех, кто тащил. Один был Гаврилов старший сын. Второй — его двоюродный. Я был один, пьян, дурной, а они трезвые и с кольями. Я спрятался в кустах и смотрел, как они её к воде тащат. Слышал, как она сказала ему — “не прощу”. А он ей ответил — “не успеешь”.

Марфа закрыла глаза ладонью.

— Господи.

Матвей сглотнул.

— Они столкнули её в воду, когда она ещё живая была. Я слышал. Потом долго стоял. Потом ушёл. И никому не сказал.

Внутри Зори поднималась не просто злость.

Ярость.

Такая холодная, что пальцы немели.

— Почему? — спросила она. — Почему ты молчал столько лет?

Матвей усмехнулся без радости.

— Потому что был трус. Потому что утром уже знал: если скажу, скажут, что пьяный видел сон. А если стану стоять на своём — меня же и закопают, как дурня, который лезет против хозяйских. А потом... потом каждый день становилось всё позднее.

Слово повисло между ними так тяжело, что у Зори внутри что-то дрогнуло.

Поздно.

Вот откуда.

Вот о чём.

Не просто угроза. Не просто злоба мёртвой.

Это было слово всей этой истории. Всей человеческой трусости, которая слишком долго называла себя осторожностью.

Яр медленно встал.

Движение было спокойное, но в этой спокойности уже чувствовалось что-то опасное.

— Гаврила жив? — спросил он.

Марфа посмотрела на него внимательно.

— Нет. Года три как помер.

— А сыновья?

— Один в соседней деревне. Другой зимой сгинул в лесу.

Яр молчал, и