Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Вера встретила мой взгляд и первой отвела глаза. Брон постучал тростью о половицу, но во двор не ушел. Он сел на лавку у стены, как будто ждал продолжения, и я поняла: пока я стою за этим столом, я их здесь принимаю, а не они меня. Сегодня ключ от кухни мне был не нужен. Сегодня мой ключ был здесь.

Ключ от окна у ледника лег на столешницу рядом с медной ступкой и тремя пучками сухого зверобоя. Я заперла ставни, проверила засовы, пересчитала свечи и только потом позволила себе сесть. В траворезной пахло мятой, нагретым деревом и чужими духами, и я открыла окно, чтобы выгнать из комнаты хотя бы чужой запах. Холодный воздух принес запах дыма и снега.

На столе у стены лежали хозяйственные книги дома Ардена за шесть лет. Марта принесла их в полдень, пока совет и Вера были заняты мной в траворезной. Она сказала: возьми, тут все записано, и я не стала спрашивать, как она их вынесла из кабинета. Книги были толстые, в кожаных переплетах, с закладками из красной тесьмы. Я открыла первую, нашла закладку и начала считать.

Молоко для кухни и очага. Масло для лампад. Полотно для белья. Плата за обучение кухарки. Оплата работ по кровле. Я вела цифры в тетради тонким почерком, стараясь не думать, чьей рукой была вписана каждая строка. За шесть лет я подняла эту траворезную, вылечила половину стаи, приняла двенадцать родов и сшила плечо охотнику, которому Вера потом советовала молиться. За эти шесть лет ни одна строка в книге дома не была отмечена как плата лекарю. Все шло под строкой хозяйственных расходов.

Сумма копилась ровно, как снег на карнизе. К вечеру я перевернула последнюю страницу и положила перо. Три тысячи двести серебром. Я обвела итог красными чернилами и подписала своим именем. Подпись Марты стояла ниже, простая и твердая. Я приложила к листу перстень-печатку с волчицей, оттиск получился четкий, с ободком и точкой. Потом перечитала все с самого начала, чтобы ни одна цифра не ушла на волю совести.

Снаружи стукнула калитка, потом шаги по крыльцу. Я накрыла тетрадь чистым полотном, оставив только итог на виду. Это был мой первый публичный ответ совету. Не крик, не слеза, не просьба, а счет.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Олег Брон, за ним два советника, и чуть сбоку Вера Северова с лампой в руке. Лампа дрожала, и тени на стене траворезной прыгали, как пойманные.

— Жена, — начал Брон, и я подняла руку.

— Травница Рейн, — сказала я. — У меня к вам разговор, старейшина. Прошу садиться.

Вера сделала шаг вперед, но Брон жестом остановил ее. Он сел на табурет у стены, и я увидела, как он оглядывает комнату. На стенах висели пучки трав, на полках стояли склянки с мазями, на крюке у двери висел мой рабочий фартук. Все было мое, и я видела по его лицу, что он это понимает.

— Я прочла ваш лист, — сказала я и положила перед ним чистый пергамент. — Но у меня встречное. Шесть лет я работала на эту стаю. Я подняла траворезную, которой раньше не было. Я обучила двух помощниц. Я вылечила пятьдесят четыре человека, из них четырнадцать были совет и стража. У меня записано каждое имя, каждая трава, каждая ночь у постели. За все это я не взяла ни монеты. По книге дома долг стаи передо мной три тысячи двести серебром.

Вера ахнула, и я впервые посмотрела ей в лицо. У нее было красивое, мягкое лицо, с ямочками у рта, и совершенно пустые глаза. Я смотрела и ждала, пока она начнет говорить про порядок и про долг жены, но она молчала. Тогда я поняла, что она знала про книги.

— Я не прошу денег, — сказала я. — Я прошу справедливости. Либо стая платит по счету, либо совет признает, что шесть лет я работала бесплатно, и отпускает меня с честью. Иначе сделка нечестная, и я пойду в вольную реестровую книгу.

Брон молчал, и я видела, как у него на скулах заиграли желваки. Вера поставила лампу на стол и положила рядом с моим пергаментом свой лист. Это был указ о передаче траворезной под нужды новой хозяйки и о временной приостановке моей лицензии.

— Я не подпишу передачу, — сказала я. — Траворезная построена на мои деньги, вы это знаете. А лицензию может отозвать только вольная реестровая палата, и я уже подала туда заявку на подтверждение. Сейчас, при вас.

Я достала из-под полотна второй лист, с печатью вольницы, и положила поверх указа. Вера протянула руку к пергаменту, но я перехватила ее за запястье. Она дернулась, я не отпустила.

— Не трогай, — сказала я тихо. — Бумаги у меня.

Брон поднялся, и в его глазах я впервые увидела не раздражение, а уважение, смешанное с осторожностью. Он понял, что я не буду кричать и не буду плакать. Я буду считать.

— Мы вернемся, — сказал он. — С ответом.

— Хорошо, — сказала я. — Утром.

Когда за ними закрылась дверь, я достала из сундука последний чистый лист и начала писать в вольную реестровую книгу заявку на подтверждение лицензии граничной травницы. В графе «свидетели» я вписала Дарину Сокол, Степка и Катю Шум. Не хватало двух подписей. Утром я поеду в Моховую.

Я задула лампу, потому что керосин кончился, и траворезная осталась в темноте, пахнущей мятой и нагретым деревом. Хотелось пить, и я подошла к ведру у двери, набрала ковшом холодной воды, отпила половину. Вода была ледяная, с привкусом железа, и я вспомнила, что зимой всегда так. Я закатала рукав, посмотрела на брачную вязь под лампадой. Линии спокойные, ровные, но под кожей пульсировало ровное глухое тепло, как у кошки, свернувшейся в тесной корзинке. Я натянула рукав обратно. Не время.

За стеной ходили. Не стража, а дом, сам деревянный дом Ардена, который поскрипывал на ветру. Я достала из сундука последний чистый лист, села за стол, обмакнула перо. Заявка в вольную реестровую книгу о подтверждении моей лицензии граничной травницы. Без нее совет мог объявить мою работу в траворезной самоуправством, и тогда