Сделай мне красиво! - Дина Зарубина

Монашка постучала в дверь пошире прочих, с тонкой резьбой. Две ступеньки вверх, коридорчик направо и одинокий табурет в углу.

– Посиди тут, – монашка вошла в следующую комнату.

Я села и вытянула усталые ноги. В животе бурчало, но про еду они как-то забыли, даже умыться не предложили с дороги.

– Зайди! – раздалось минут через десять.

Комната вовсе не была аскетичной. Атласные занавеси, ковер на полу, резная мебель, деревянные панели. Кудрявые подсвечники и напольные часы с маятником. Часы меня обрадовали. Не совсем уж отсталые, значит, средневековье достаточно продвинутое, век четырнадцатый-пятнадцатый. Опять же, ткани явно не в ручную ткали, явно фабричная выделка. Первые мануфактуры в Италии тогда и возникли.

Зажженный камин меня обрадовал, я сразу протянула озябшие руки к огню и улыбнулась лежащей на дровах саламандре. Ящерка зевнула, свернулась клубочком и отвернулась от меня.

– Подойти сюда, дитя, – позвал ласковый голос.

Я подошла. Неловко поклонилась. Ну, не умею я кланяться! Не учили. Может, надо было реверанс исполнить?

– Какой коровник, о чем вы, Нисимина? – Укоризненно сказала матушка- настоятельница. – Какая из нее скотница? Ее ветром шатает.

Аббатиса восседала за столом в шуршащей лиловой рясе, у нее было очень молодое лицо, совсем без морщин, очень белое, с бледными золотистыми веснушками.

«А настоятельница у нас тоже рыжая», – весело подумала я.

На столе лежал кошелек моего дяди. Наверное, вклад за меня, сообразила я. Кого попало в монастыри не брали. Это ведь не богадельня, а коммерческое предприятие, большое хозяйство, оно доходным должно быть. Монахиня должна принести монастырю деньги, земли, имущество. Меньше принесет, больше будет трудиться. В коровнике, свинарнике, птичнике, на огороде. Работы всем хватит.

– Тогда птичник! – развела руками монашка. – В прачечной она не справится, сил не хватит, на кухне работниц хватает, она ведь совершенно ничего делать не умеет! Посмотрите на ее руки.

Матушки обменялись выразительными взглядами, которые я перевела так: что не смогу осилить – помогут, научат, а не захочу – заставят.

Настоятельница вздохнула и открыла книгу, лежащую на столе.

– Прочти, дитя, – тонкий белый палец с розовым ноготком указал на строчку.

– Научись исполнять божью волю всегда, может быть, мы и будем гонимы, но с сумой на плечах, со слезами в глазах, мы родными не будем любимы, – прочитала без запинки. Удивилась сама себе, но видимо, Лотте был знаком и язык, и шрифт, читала она без труда.

Матушки снова переглянулись.

– А это? – с искрой интереса в глазах матушка-аббатиса открыла другую книгу.

– Если ты заболел, занемог тяжело и не можешь с постели подняться…

Матушка Нисимина открыла рот от удивления. Аббатиса мелодично засмеялась серебряным колокольчиком.

– Лотта читает по-дешански и переводит с листа! Такое сокровище и в коровник? Какие языки ты еще знаешь, дитя?

– Не знаю, матушка, – прошептала я. Мне вовсе не показалось, что это был другой язык. Просто буквы дрогнули на миг и стали понятными.

– Возьми перо. Можешь написать свое имя? – матушка обмакнула перо- вставочку в чернильницу и подала мне, подвинув листок бумаги.

Ура, тут есть бумага! В Испании и Италии она появилась в двенадцатом веке, в Германии на пару веков позже. Живем! Пусть в Хогвартсе пишут на пергаменте гусиными перьями, а мы на бумаге, мы прогрессивные! Кстати, книга был не рукописная, а явно печатная. Я изобразила «Лотта» красивыми готическими буквами, чуточку неровно, но вполне прилично. Давно каллиграфией не занималась, а в юности очень любила и тренировалась, знала много шрифтов, поэтому могла писать любым почерком и любую подпись подделать. Вместо мамы в дневнике расписывалась. Не потому, что плохо училась, а потому, что мама мне доверяла и говорила, что учусь я для себя.

Настоятельница улыбнулась и посмотрела на матушку Нисимину.

– Найдется ей дело получше коровника. Будет книги переписывать, многие редкие издания стали совсем ветхими. Рука у нее твердая, сможет и перерисовывать древние манускрипты, чей язык утрачен. Возможно, сумеет быть моим секретарем-делопроизводителем. Сестра Агата пишет с большими ошибками, – вздохнула аббатиса.

Я радостно кивнула. Справлюсь! Секретарем оказаться – это же мечта! И в курсе всех дел, и полезной начальству быть, и стать незаменимой. А как освоюсь, пойму местные реалии, буду думать, что дальше делать. До старости тут точно не останусь. Но сейчас бежать из монастыря никакого смысла нет: я ни денег местных в глаза не видела, ни как страна называется, кто в ней правит, не знаю. У меня экологический тур в страну натуральных тканей и чистого воздуха. Учебно-образовательный, по вживанию в средневековый быт! Мечта ролевика! Никаких подделок!

Радовалась я до тех пор, пока мы не вошли в сумрачный зал с кроватями.

Я быстро пересчитала их. Это что за пионерлагерь? Я только там такое в детстве видела, ряд кроватей по одну сторону и ряд кроватей по другую. Сейчас даже в детских домах спаленки по три-четыре человека делают, как в домах отдыха. Одна радость, что кровати со столбиками и занавесками. Хоть какое-то уединение. И тумбочка к каждой кровати придвинута, не одна на двоих.

– Твоя кровать, – указала мне мамаша Нисимина на угловую. Я ей коровник припомню! Но потом. – Сейчас иди к матери Катерине, кастелянше, пусть переоденет тебя и постельное выдаст. Попрошу кого-нибудь из сестер проводить тебя в мыльню, – она выразительно сморщилась.

Посмотрела бы я на тебя, если бы почти сутки ты ехала на лошади без седла! Лошади воняют, вообще-то! У самой глаза резало, и помыться я мечтала еще вчера.

– А сколько тут всего монашек?

– Монахинь! – строго поправила экономка. – Четыре десятка монахинь, да послушниц пятнадцать, есть пансионерки, благородные ниры, от двенадцати до шестнадцати-семнадцати лет.

А, ну да, еще один источник дохода – пансион! Образование дорогое, не каждый барон может учителей нанять в нужном количестве. Чтение, письмо, арифметика, риторика, логика, география, история, закон божий, само собой, языки и домоводство. Если бы позволили на занятиях присутствовать! Или подслушивать! Мне очень надо!

Толстая и равнодушная кастелянша выдала мне стопку постельного белья, две черные рясы и белый головной платок.

– Свое снимай сюда, в корзинку клади, – указала она на большую плоскую корзинку. – Выстираем, выгладим, вдруг кому да пригодится из паломниц.

В помещение с полками заглянула послушница. Я уже догадалась, что монахини ходят в сером, а послушницы в черном, с белыми платками.

– Матушка Невисим приказала отвести