Ее истерзанные звери - Э. П. Бали

Именно там мы обнаруживаем, что она не может или не хочет полностью опираться на правую ногу. Так что мне выпадает честь держать ее под струями душа, пока Коса немного обмывает ее. Она упорно не открывает глаза, и мне самому приходится несколько раз вытирать слезы, потому что я вижу, как сильно у нее болит нога.

— Она больше нигде не ранена, верно? — спрашиваю я. Коса протирает ее клюв влажной салфеткой.

— Под перьями есть следы… вокруг ее, — он яростно выдыхает, — шеи.

От этой мысли я сжимаю ее крепче, плотно стискивая губы, чтобы не сболтнуть ничего, что могло бы расстроить мою Регину.

— Все хорошо, — воркую я минуту спустя, снова целуя ее в макушку. — Теперь все хорошо.

Мы аккуратно вытираем ее и сушимся сами, после чего перебираемся в спальню. Возвращается Лайл с тележкой, уставленной накрытыми блюдами, но Коса уже уложил нашу Регину в постель.

Мы с Лайлом ужинаем прямо на кровати, охраняя нашу милую орлицу до самого рассвета.

* * *

Едва первый бледный утренний свет рассеивает ночную тьму, я протираю глаза и снова перевожу взгляд на Аурелию. Сон ее был неспокойным. Всю ночь она дергалась и вздрагивала, а в какой-то момент вытянула правую ногу и задвигала ей, словно та сильно затекла или заныла.

— Может, принести ей грелку? — спросил я тогда у Лайла.

Тот покачал головой и снова уставился на нее так, словно до сих пор не верил, что она здесь. Я и сам едва мог в это поверить. Но какая бы удача ни улыбнулась нам, я не собираюсь портить ее лишними расспросами.

Рано утром, как раз когда яркие лучи зари пробиваются сквозь шторы, она наконец-то, наконец-то приоткрывает свои хорошенькие глазки. Я тихонько ахаю и заглядываю в них. Синие, как глубокое море, но подернутые тяжелой печалью.

— Ох, — шепчу я. — Ох, Регина.

Я обнимаю ее лицо ладонями. Лайл уснул в ногах кровати, Коса тоже дремлет, так что бодрствуем только мы с ней.

Прости, — шепчет она в моем сознании.

Я тоже прошу прощения, детка.

Ее клюв открывается и закрывается, и мне хочется разорвать вселенную на куски от той боли и тоски, что я вижу в ее взгляде.

— Я так, блядь, по тебе скучал.

Она мягко и грустно смотрит на меня.

— Смотри, что Лайл приготовил для нас, — я оборачиваюсь и беру тарелку, стоящую на кровати позади меня. — Волшебный хлеб! — я приподнимаю треугольный тост с маслом и цветной посыпкой. — По-моему, они и масло здесь используют самое лучшее.

Дикарь? — шепчет она.

Я роняю хлеб и наклоняюсь ближе к ней:

— Да, Регина?

Я…

Я жду продолжения. Цепляюсь за это первое слово, как человек, висящий над пропастью на одних ногтях.

Я тоже по тебе скучала.

Моя улыбка становится широкой и торжествующей:

— Вот видишь! Я знал, что ты не хотела бросать меня.

Дикарь? — снова зовет она шепотом.

— Да, детка? — я подбираю волшебный хлеб, отламываю кусок и с удовольствием жую.

Я была в аквариуме.

Все мое тело, весь мой разум сковывает ледяной ужас. Все, что я могу — это ошеломленно смотреть в ее глаза, которые сейчас умоляют меня. Взывают ко мне. Аквариум в углу тронного зала Коллекционерши так сильно притягивал меня, а я даже не понимал почему. Мне безумно хотелось искупаться в нем, заглянуть на самое дно, хоть я и знал, что он слишком мал. Я опускал туда пальцы, думая, смогу ли забрать его домой или выгрести оттуда растения, чтобы посмотреть, что еще там скрыто.

Что-то внутри меня знало: моя Регина была там.

— Извини меня на секунду, — шепчу я.

Очень осторожно, очень бережно я поднимаюсь с кровати и выхожу из комнаты, бесшумно ступая по длинному коридору пентхауса к лифту. Спускаюсь на пять этажей и иду в самый конец коридора, мои босые ноги не издают ни звука на плотном красном узорчатом ковре.

Красном, как все перед моими глазами.

В конце коридора есть окно, а рядом — два кресла и столик, чтобы люди могли посидеть и полюбоваться видом.

Я хватаю одно из кресел и со всего размаху швыряю его в окно. Стекло разлетается вдребезги, а я реву от всей той ярости истинного, который не разглядел свою Регину, который не спас ее, когда был обязан это сделать.

Который полностью подвел ее.

Вина и стыд терзают мне сердце, и я срываю глотку, крича в это кошмарное, уродливое утро. Когда в легких больше не остается воздуха, я с размаху падаю задом на пол, приваливаюсь к стене и, закрыв лицо руками, горько плачу.

Глава 76

Аурелия

Не знаю, куда уходил Дикарь, но минут через пятнадцать он возвращается с покрасневшими глазами. Он вполне спокойно ложится на кровать рядом с нами с Косой. Лайл растянулся в ногах и тихонько похрапывает.

Дикарь выглядит таким несчастным, уткнувшись лицом в пространство между рукой Косы и матрасом, что я уже жалею, что рассказала ему про аквариум. Мне просто казалось, что я обязана хоть что-то сказать, и это первое, что пришло в голову. Мой измученный, уставший разум не сообразил, что это худшее, о чем можно было упомянуть, и что это, скорее всего, ранит его.

Страх затапливает сердце, но я должна утешить свою пару. Он для меня важнее собственного страха, поэтому я наконец-то оборачиваюсь.

Я вытягиваю ноги, позволяя им удлиниться, а перьям и крыльям — исчезнуть. Сжав зубы от ноющей боли, я терплю, пока бедренная кость правой ноги и голень принимают человеческую форму. Дикарь наблюдает за мной, слегка приоткрыв рот, и, когда видит меня в человеческом облике, его лицо судорожно кривится.

— Аурелия, — шепчет он.

Я перебираюсь на него, опираясь на левую ногу; кожа истосковалась, так отчаянно жаждет его тепла, что, когда я прижимаюсь нагим телом к его голой груди, у меня вырывается стон тоски. Уткнувшись носом в изгиб его шеи, я вдыхаю его запах и упиваюсь ощущением его рук, которые обвивают меня с такой же отчаянной хваткой. Он снова шепчет мое имя, его ладони скользят вниз, а затем вверх по спине, словно вспоминая каждый изгиб позвоночника, форму бедер и разлет плеч. Его дыхание становится тяжелым, когда я плачу,