Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия

* * *

Записку нашли утром. Она лежала в приёмной, на столе Забавы, придавленная банкой малинового варенья, которую кто-то аккуратно вынул из запертого сейфа, мимо трёх замков, включая гномий, открывающийся по отпечатку чешуи.

Сама записка была короткой, в четыре строки, и почерк её летящий, старомодный, с нажимом Анастасия узнала мгновенно. Тем же почерком были сделаны приписки к её брачному контракту. Тем же почерком было написано письмо, перевернувшее финал прошлой осени.

«Яйцо храните правильно, хвалю. Замки смените на нормальные. Скоро я навещу вас лично. Засиделась. Пора и вас проведать».

Подписи не было. Свекровь никогда не подписывалась, мать Горана справедливо полагала, что её и так узнают.

– Кар-раул, – тихо сказал ворон.

И на этот раз никто его не поправил.

Дело №6. Дело об опеке над оборотнёнышем

Эпизод 2. «Дело об опеке над оборотнёнышем»

Генеральная уборка в агентстве «Последний шанс» была объявлена без предупреждения, началась рано утром и протекала с размахом стихийного бедствия.

– Левее! – командовала Забава, стоя посреди приёмной с тряпкой наперевес. – Ещё левее! Кодекс, ну что ты как неживой, она же криво висит!

– Она висит ровно, – возразил юноша, послушно поправляя картину с видом на Калинов мост. – Криво вишу я. На люстре моих нервов.

– Между прочим, к нам едет свекровь Анастасии Олеговны! Сама! Лично! Ты записку читал? «Пора познакомиться поближе»! А у нас на подоконнике фикус при смерти и чашки со сколом!

– Фикус при смерти уже три года. Он так живёт.

– Вот именно! А она посмотрит и решит, что мы тут все так живём!

Анастасия наблюдала за этим из кабинета и не вмешивалась. Во-первых, приёмной уборка действительно не вредила. Во-вторых, она прекрасно понимала, что Забава сейчас делает единственное, что умеет делать с тревогой, превращает её в деятельность. Сама Анастасия со вчерашнего вечера превращала свою тревогу в порядок иного рода. Перед ней на столе лежали три исписанных листа с заголовком «Вопросы», и список продолжал расти.

Горан отреагировал на записку матери по-своему. Утром он молча заменил гномий замок на что-то венгерской драконьей работы, потом так же молча признал бессмысленность затеи. Замки для его матушки были явлением декоративным. И с тех пор муж пребывал в состоянии сосредоточенного затишья, в котором Ныч не шутил, Змей не язвил, а сам Горан отвечал на вопросы с четвёртой секунды.

– Она не написала когда приедет, – сказал он единственный раз за утро. – Это худшее в её визитах. Матушка считает, что точная дата лишает встречу сердечности.

Колокольчик над дверью звякнул в тот момент, когда Забава добралась до фикуса с лейкой и намерением воскрешать несчастное растение. На пороге стояли двое, и по тому, как они стояли, в метре друг от друга, отвернувшись каждый на свои сорок пять градусов, Анастасия определила суть дела раньше, чем посетители открыли рты. Так могли стоять только супруги, которые пришли делить самое дорогое.

Мужчина был огромный, в тесном коротком пиджаке и свитере грубой вязки, спортивных штанах, и всё это сидело на нём, как кошачий ошейник на волкодаве. Женщина же напротив невысокая, собранная, одета была элегантно и по-городскому. Вот только очень усталая и замученная на вид. А за ними, в дверном проёме, обнаружился третий участник. Мальчишка лет девяти, худой, в шарфе, замотанном до носа, с жёлто-серыми внимательными глазами.

– Волковы мы, – гаркнул мужчина с порога, и голос у него оказался под стать комплекции, жёсткий, с гулом. – Клим, а это моя жена Светлана. Нам сказали, вы берётесь за… – он запнулся, подбирая слово, – …за нестандартное.

– Мы в процессе развода, – уточнила Светлана, стараясь не смотреть на мужа. – Всё уже оформлено, и делим мы не имущество. – Она на секунду прикрыла глаза. – Сына делим, господа юристы. Приехали, называется.

Мальчик в дверях чуть глубже утянул нос в шарф.

Анастасия перевела взгляд с ребёнка на родителей, вставших по разные стороны приёмной, как стрелки на дуэли, и сделала то, с чего давно взяла за правило начинать любое дело, где в дверях оказывался несовершеннолетний.

– Забава, – сказала она, – у нас, кажется, оставалось малиновое варенье. И, если я не путаю, где-то была шахматная доска, у которой Ныч отгрыз… в смысле потерялся один конь. Молодой человек не согласится ли помочь нам его заменить чем-нибудь подходящим?

Мальчик поверх шарфа взглянул на Горынскую оценивающе, совсем не по-детски. Потом на Забаву, уже призывно махавшую ему от тумбы с «Живицей-3».

– Тима, – сказала Светлана. – Иди. Это ненадолго.

– Это надолго, – возразил Тима из-под шарфа. Голос у него был тихий и сиплый. – Вы всегда говорите «ненадолго», а сами ругаетесь до темноты. Можно мне тоже кофе?

– Какао, – хором сказали Светлана и Клим.

Когда за мальчиком и помощницей закрылась дверь, Анастасия пригласила супругов в кабинет, села за стол и придвинула к себе чистый бланк.

– Итак, рассказывайте. Оба, по очереди, не перебивая. Начнём с простого, почему дело об опеке над сыном двух оборотней слушается у меня, а не у старейшин вашей стаи?

Волковы переглянулись и, кажется, в первый раз с момента прихода посмотрели друг на друга. По этому их взгляду Анастасия поняла, что простых ответов в их деле не будет вовсе.

* * *

Рассказывали Волковы долго, перебивая, несмотря на уговор, и картина складывалась постепенно, как пазл, который собирают два человека, и тянут коробку каждый в свою сторону.

Клим Волков был вторым сыном вожака стаи Лютого Дола, очень старой, уважаемой, живущей по традиционному укладу, которому, по словам Клима, «тыща лет и ещё два понедельника». Светлана же была городской волчицей, из семьи оборотней, покинувших стаи три поколения назад. Познакомились супруги на Купалу, поженились по любви и до сих пор, глядя друг на друга, ссорились так, как ссорятся только люди, которым друг на друга не наплевать.

Причина их новой ссоры имела имя Тимофей. И была их родным сыном.

– Ему девять, – говорил Клим, и большие руки его сжимались на коленях. – В девять лет волчонок должен уже год как держать перекид. Уметь обернуться на счёт и обратно на счёт. А Тимка… – Волков глянул на дверь и понизил голос до гула. – Тимку луна ломает, каждое полнолуние для него как первый раз. Не