Бессмертная - Елена Александровна Тимофеева
— Верно, надо было сразиться с тобою, царь, чтобы ты понял! — вздохнула она, уязвлённая его словами. — Нешто надо превратить в ристалище эту комнату? Тогда крови здесь будет столько, что жрецы нам точно не поверят! — невесело рассмеялась Ария.
Феанор смотрел на неё, волнение таяло в глубине его синих глаз, и Ария вдруг почувствовала неудержимое желание взять в свои ладони его израненные шрамами и расписанные хной руки.
— Я не хотел обидеть тебя, моя царица, — уверил Феанор и, будто угадывая её мысли, взял её руки в свои и крепко сжал. — Я знаю, последний из ордена Сов учил тебя, и твои ладони удержат самый тяжёлый меч. Ты храбрый и сильный воин.
Теперь, когда он ничего от неё не требовал, и она ничего не должна была ему, её не пугали прикосновения его рук, напротив, были приятны.
— Но ты ничего не знаешь о Дагоне! — вздохнул Феанор, глядя ей в глаза.
— Так расскажи мне о нём! — Ария придвинулась к нему ближе и он, хоть и слово давал не трогать её, обнял, привлёк к себе так бережно, так мягко, что последнее недоверие растаяло в её душе, и она прильнула головой к его плечу, слушая его рассказ.
— Дагон — это проклятие острова Форс, — царь опять слегка растягивал слова, но сейчас его речь звучала иначе, не с надменной издёвкой, а искренне, мелодично, плавно лилась, будто песнь скальда. — Дагона породил Посейдон в наказание людям. Человек возомнил себя в гордыне своей хозяином всего сущего и разрушал всё, до чего только мог дотянуться.
Будучи властелином того, что ходит по земле, он не насытил алчное своё сердце и обратил свой взор к морю. Несть числа было выловленным редким рыбам и морским гадам, сундуки наполнялись отборными жемчужинами, ломались ветви кораллов ради дорогих безделушек, а обломанный коралл уже никогда не вырастет заново. Берега завалили гниющими трупами акул, убитых ради добычи акульего зуба и печени. Мёртвых китов бросали обратно в море, забрав китовый ус и жир, и чайки терзали зловонные, разлагающиеся на солнце туши.
Смотрел на эти бесчинства Посейдон, и гнев закипал в сердце морского бога. И когда возжелал тогдашний царь острова Форс Асвальд Меднолобый получить трезубец Посейдона и на пиру бахвалялся, что станет вызывать морские грозы, чаша терпения властелина морей и океанов переполнилась.
Ударил Посейдон золотым трезубцем в скалу в самом сердце океана и из огня, воды и камня породил Дагона — полурыбу-получеловека, чудовище с осьминожьими щупальцами вместо рук.
Страшную дань наложил Дагон на жителей острова Форс. Каждую весну требовал он дюжину самых красивых девушек и юношей, которых забирал с собою в море, и никогда уже не видели они голубого неба и весеннего солнца, и безутешны были родители их в горе своём.
Асвальд Меднолобый и все цари, что правили после него, поднимали свой флот против Дагона, но всякий раз терпели поражение. Никому не под силу было сразить его. Я тоже оказался бессилен со своими кораблями.
— Почему, Феанор? — У Арии слипались глаза, сказалась усталость напряжённого дня, и голос царя долетал до неё будто издалека. Она пригрелась в его руках и почти дремала.
— Он неуязвим, моя дорогая, — пояснил Феанор, — его не берёт ни меч, ни камень баллисты, ни копьё. В последней битве с Дагоном я погубил лучших своих людей и едва сам не лишился головы.
Я пробовал всё. Десять лет лучший кузнец острова ковал самый прочный меч, а когда клинок был готов, он раскалил его докрасна и погрузил в грудь Кеннета — дьявола в человеческом обличии, самого свирепого пирата, что когда-либо орудовал в моих морях.
В последней битве мой флот потопил его корабли и пленён был мною Кеннет. Он был сильным воином, не знающим страха, не умеющим отступать, кровожадным убийцей, и его дух перешёл в меч, и клинок получил его имя — Кеннет…
Надеялся я, что, обладая таким духом — хитрым, изворотливым, злым и жестоким, храбрым до безрассудства, сразит меч Дагона, но тщетны были мои надежды. Клинок, откованный из дюжин полос закалённой стали, разбился о грудь чудовища, точно ледяная сосулька, сорванная с крыши сарая для забавы мальчишкой. Тогда я чудом остался жив, потеряв треть моего флота в битве с Дагоном.
И я обратился к руанской королеве, встал перед нею на колени, умоляя дать мне меч, что закалён в пламени ада и разит без промаха, тот меч, что принесла она из Белой пустыни, когда вошла в святилище ангела света с последним из ордена Сов. Но королева отказала в моей просьбе. Она сказала, что владеть мечом может лишь тот, кто сумел взять его из сердца святилища Ормузда.
А потом она рассказала мне о тебе, Ария, о том, что ты — то последнее лунное дитя, о котором написано в древних книгах. — Рука его легонько коснулась лунной отметины на её плече — родимого пятна в форме полумесяца. — Ты — та самая девушка, которая войдёт в море и сразит Дагона, освободив мой народ от страшной дани. Пришло твоё время, Ария — время решающей битвы.
— Какой он — Дагон? — спросила она, из последних сил борясь со сном.
Феанор бессознательно подтянул её к себе ближе, обнимая, устраивая удобнее, как засыпающую на коленях домашнюю кошку.
— Дагон страшен до отвращения, моя милая. У него лицо человека, белое, бескровное, как рыбье брюхо, и глаза тоже рыбьи, круглые, белые, пустые, мёртвые… И рыбий рот с множеством мелких, длинных, острых, точно иголки, зубов. Грудь у него тоже человеческая, но вся заросшая крепкой рыбьей чешуёй. Хотел бы знать я, из чего откована его чешуя, о которую разбиваются многослойные стальные клинки! Руки Дагона — это щупальца осьминога, длинные, серые, скользкие змеи. Он хватает, опутывает этими щупальцами, как верёвками, и тащит к себе, впивается в горло