Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

— Я не хочу больше слышать —

— Мальчик — продолжает Аркин, — он помнил песню, которую его мах пела, укладывая его спать. Балладу о Фениксе, которая построила гнездо в горах после того, как пережила охоту, избавившую наш мир от ее сородичей. Он отправился на поиски зверя, найдя три золотых яйца.

Мой взгляд скользит к мифической птице, которая трепещет в свободных объятиях Аркина, притираясь глубже. Как будто ищет утешения.

— Вместо того чтобы разграбить гнездо, он заключил сделку со зверем, получив взамен яйцо. Яйцо, которое он забрал в Домм и представил своему паху. Но Остерн был не доволен, как надеялся мальчик.

Дрожь начинается у основания позвоночника, слегка тряся меня.

Затем сильнее. Быстрее.

— Ты знаешь, что он сделал, Вейя?

— Пожалуйста, остановись, — шепчу я, прекрасно понимая, как глубоко жгли слова Паха.

Как сильно ударили его действия.

— Он приказал мальчику положить яйцо на землю, а затем опустил свой сапог на него.

Это утверждение — сжатый кулак, который ударяет меня прямо под грудиной, заставляя глухой звук подняться к горлу.

— Его каблук был еще в грязи, когда он посмотрел мальчику в глаза и сказал ему, что он может претендовать на каждое яйцо в мире, но он никогда не будет достаточно хорош для титула сына Остерна Вейгора. Затем он сказал ему бежать.

Я крепко зажмуриваюсь, слезы текут по моим щекам.

— Можешь угадать, что он сделал дальше?

Да …

Порыв ветра и пепла бьет мне в лицо.

— Посмотри на меня.

Я делаю это, задыхаясь от близости Аркина, теперь присевшего передо мной, пальцы тянутся, чтобы откинуть его капюшон. И хотя я ожидала этого, вид сморщенной, расплавленной плоти на правой стороне его лица все равно достаточно шокирует, чтобы остановить мое сердце.

— Отвратительно, правда?

Я не отвечаю, наблюдая за изуродованной формой его губ, его глаз наполовину расплавлен, уха нет. Его нос выглядит так, будто плоть начала капать с кончика, прежде чем застыть, создавая свирепое впечатление клюва.

Сторона его лица, которая не обожжена, напоминает мне Кадока, но тоньше. Бледнее. И, возможно, с чуть меньшим безумием в глазах. Больше душераздирающего горя, тщательно скрытого.

Но я вижу это.

— Если бы не Клиар, я бы умер в тот дей. Но она спасла меня.

Я смотрю через его широкое плечо в сторону птицы, когда она распушает перья, золотые крапинки становятся настолько яркими, что светятся в темноте. Освещая ее величественную форму.

Хвастаясь тем, насколько она огромна.

Я сглатываю, взгляд блуждает. Осматривая груды собранного хлама, окружающего нас. Оружие, куски доспехов, шлемы.

Я помню историю. Думаю о жестоких доказательствах его жажды крови, когда ужасная правда оседает, вонзая свои когти в мое вздымающееся сердце.

Мои следующие слова — тяжелый шепот. — Ты хочешь бронзовый трон.

Молча, он смотрит на меня. Позволяя мне утонуть в осознании.

Мой взгляд скользит к окровавленным кончикам его пальцев, и я представляю, как они впиваются в Каана. Или держат клинок, прижатый к его шее, перепиливая.

— Каан совсем не похож на нашего паха, — выпаливаю я. — Остерн ругал Каана за его мягкое сердце. Хлестал его этим, как плетью.

— Няньканье по сравнению с тем, как он обращался со мной. — Тьма охватывает глаза Аркина, его голос становится топором, который рассекает пещеру. — Каан рос в безопасности в утробе Ковины, в то время как мою мах насиловали и избивали до синевы, пока она не умерла — одна на своем матрасе, пока я драил сортир, в который наш брат еще не был достаточно высок, чтобы срать —

— То, о чем Каан был бы лишен узнать!

— Затем он отнял жизнь у Паха, лишив меня моего права, данного Творцами, заставить его заплатить.

— Чтобы отомстить за женщину, которую он любит!

Голова Аркина наклоняется в сторону, как у птицы — движение настолько хищное, что холод пробегает по моему позвоночнику. — Любит, говоришь?

Я захлопываю рот.

Блядь

Блядь

Блядь

— Кого он любит?

Я закрываю глаза. Сжимаю их крепко.

Долгая тишина проносится мимо, прежде чем Аркин щелкает языком, затем вскакивает и разворачивается, заряжаясь обратно к своему трону. Он устраивается на месте, поднимает зубастую корону и надевает ее на голову, пронзая меня жестокой улыбкой, прежде чем выкрикнуть приказ, который потрясает меня до глубины души.

— Ворин, приведи мне Гилл. Дай ей знать, что у меня есть разум, в котором мне нужно, чтобы она покопалась.

Я откупориваю свой сосуд и делаю глубокий глоток, осматривая гнетущие серые деревья, склонившиеся над нами, словно хищные звери. Древние; высотой с размах крыльев Райгана, но куда толще его шеи. Их густые кроны не прогибаются под тяжестью множества Молтенмау, с визгом носящихся в небе — к счастью, вне поля нашего зрения.

Приятное обстоятельство, которое очень быстро изменится, если они почувствуют наше присутствие.

Я убираю сосуд в сумку и иду дальше. Догнав наш отряд, растянувшийся в цепочку между долговязыми кустарниками, я продираюсь сквозь ветви, тяжелые от листвы, напоминающей капающую грязь.

То, чем этот лес обладает в неприятном избытке.

Этим, да еще тучами черных насекомых, что кишат в пространстве между высокими кронами и дымящейся, податливой почвой. Их монотонное жужжание хорошо маскирует наши хлюпающие шаги по пути к Боггиту… где-то вдалеке. Близко.

Надеюсь.

К сожалению, я не могу просто спросить, как далеко нам еще идти.

Никаких разговоров, пока не доберемся до древесной хижины, — предупредил Каан, пока мы мазали грязью свои плащи, надеясь скрыть запах и слиться с подлеском, прежде чем отправиться в этот однодейный путь через трясину, оставив наших беспокойных драконов в северных холмах.

Я отбрасываю очередную ветку, и в груди ноет от воспоминаний: как я сидела, жуя хлеб с маслом Эллюин, и листала одну из ее книг для умников, открытую на столе. Чей-то путевой дневник, где красовались искусные зарисовки всех трех мест гнездования и их огненных обитателей.

Там говорилось о древнем законе Боггита, намекая, что все это место — просто один большой болотистый синяк на теле мира. Что оно возникло из-за луны Молтенмау, упавшей с такой силой и тяжестью, что расколола внутреннюю оболочку мира, заставив магму просочиться к поверхности. Размягчив почву и разрушив часть стены. Создав грязь.

Грязь.

Еще больше чертовой грязи.

Там говорилось, что разлом расширялся, пока не укоренился этот лес из окружающих деревьев, стабилизируя ситуацию. Деревья, которые Молтенмау теперь уважают и оберегают.

По всей видимости, они редко прорываются