Зайки больно кусаются? - Тома Глуб
Глеб медленно отставляет кофе и протягивает руку через стол, не касаясь меня:
— Рома просто трус.
— Он прав, — Ник вздыхает и садится на стул рядом со мной. Он молчит, глядя в свой стакан с водой, а потом криво улыбается. — Знаешь... Предательство — это дрянь. Я тоже когда-то думал, что больше никому не поверю.
Я вытираю лицо рукавом толстовки и смотрю на него.
— Знаешь… у меня тоже был человек, после которого я долго никому ничего не рассказывал.
Я поднимаю на него глаза.
Ник крутит чашку в ладонях.
— Мне было одиннадцать. Был у меня друг, Сашка. Мы вместе со второго класса — домой друг к другу без звонка, летом с утра до ночи на улице. Он знал про меня вообще все. — Ник усмехается, но как-то без удовольствия. — И однажды разболтал одну вещь, которую я ему рассказал только потому, что был уверен: ему можно.
— Какую?
— Неважно. Для одиннадцатилетнего меня — это был конец света.
Он пожимает плечами.
— На следующий день об этом знала половина школы. Через день — вся. Сашка еще и сам смеялся вместе со всеми.
Я смотрю на него.
— Ты его простил?
— Нет.
Ответ звучит сразу.
— Я ему нос разбил.
Несмотря ни на что, у меня вырывается короткий смешок.
— Очень по-взрослому.
— Мне было одиннадцать, какие претензии?
Ник тоже улыбается, а потом снова становится серьезным.
— Я после этого долго рот не открывал. Даже перед Глебом боялся раскрыться. Все казалось: расскажешь человеку что-нибудь настоящее — когда-нибудь он этим воспользуется.
Он кивает на мой телефон.
— Люди иногда друг другом пользуются.
Я опускаю глаза.
— Вот именно.
— Нет, не именно. — Ник ставит стакан на стол. — Рома сделал это потому, что он Рома. Не потому, что ты ему доверяла.
Я молчу.
— Можешь после него никому не верить, — продолжает Ник. — Имеешь полное право. Только тогда он еще долго будет решать, как ты живешь. Даже когда его рядом уже не будет. А то, как тебе поступать с нами… Решать только тебе…
На несколько секунд на кухне становится тихо.
Я беру кружку и делаю глоток. Чай уже не такой горячий…
— Я передумала.
Слова срываются раньше мысли. Я поднимаюсь резко — слишком резко, как будто если замешкаюсь, все рассыплется обратно в привычную осторожность. Воздух в комнате густеет. Тишина не пустая: она ждет.
Ник спрашивает непривычно тихо, почти бережно, и от этой бережности у меня сводит горло:
— Насчет побега? Или Ромы… или чего?
Я смотрю на него. На рыжие волосы, взъерошенные так, будто он только что вышел из ветра. На босые ступни. На руки, спрятанные в карманы толстовки, — он держит их там специально, чтобы не потянуться ко мне первым. Потом перевожу взгляд на Глеба. Светлое лицо. Сжатая челюсть. Он смотрит не отрываясь, и в этом взгляде нет требования — только тяжелая, почти болезненная готовность принять любой мой ответ.
— Насчет того, что я должна выбрать одного.
Голос дрожит, но я не останавливаюсь.
— Не должна. Я должна жить так, как хочу. Даже если потом буду жалеть. Даже если это разобьет что-то. Это будут мои решения. Мои ошибки. Моя жизнь.
Первым двигается Ник. Он просто не умеет иначе — его тело всегда опережает разум. Он встает и берет мое лицо в ладони так, будто держит что-то хрупкое и одновременно слишком нужное. Его глаза совсем близко. В них я вижу себя — растерянную, жадную, живую.
Он говорит одними губами, почти беззвучно:
— Уверена? Назад уже не будет.
Я киваю.
И он целует.
Жадно. Глубоко. Так же, как тогда на парковке, только теперь я не хватаюсь за него, чтобы не упасть, — я отвечаю. Рот у него горячий, чуть горький от дыма. Язык сразу внутри, мокрый, без спроса и без извинений. Он кусает нижнюю губу, оттягивает, снова забирает в рот. Я открываюсь шире, ловлю его язык своим, целую так же пошло и честно, как он.
Сзади подходит Глеб.
Я чувствую его раньше, чем он касается. Тепло вдоль всей спины. Тяжелая ладонь ложится на талию уверенно, почти собственнически, а у самого уха — низкий, тихий голос:
— У тебя есть еще секунда.
— Не хочу останавливаться…
Я поворачиваю голову — и он целует иначе. Медленно. Не торопясь. Другие губы: мягче, внимательнее. Он буквально выпивает мой поцелуй. Кончик языка проводит по внутренней стороне губы, будто запоминает вкус навсегда, потом глубже, но без грубости. Ник в это время находит губами шею, ключицу, прикусывает кожу и сразу зализывает. Тянет за край толстовки и стаскивает ее одним движением.
Я оказываюсь между ними.
Спина к горячей груди Глеба. Живот к животу Ника. Два разных жара. Ник действует быстро, почти нетерпеливо. Глеб же медленно, будто каждое касание должно остаться на коже следом… Разница режет остро. Кожа горит изнутри, будто под ней разлился жидкий огонь. Звуки становятся громче. Прикосновения — почти невыносимыми. Тело отвечает раньше головы. Я дрожу и не могу остановиться.
Никто не спешит.
Никто не дергает, не решает за меня. Ник спрашивает глазами, губами, пальцами у пуговицы джинсов — и ждет, пока я кивну. Глеб не спрашивает вслух, но каждое его движение оставляет пространство сказать «нет». Я не говорю. Я киваю. Или сама тянусь…
До спальни мы добираемся долго. Каждые два шага кто-то останавливается и целует. Стена холодит лопатки. Дверной косяк впивается в плечо. Чья-то горячая грудь под ладонью, сердце бьется так близко, что кажется, что оно у меня в руке…
Ник стягивает толстовку через голову и бросает в темноту. Тело сухое, жилистое, с четко прорисованными мышцами живота и узкими бедрами. Татуировка словно живая: птицы взлетают по плечу, огонь лижет ключицу и спускается к соску. Я тянусь коснуться горячей кожи и провести пальцами по узорам, и он замирает под пальцами, выдыхает сквозь зубы, как от удара.
Глеб уже без кофты. Широкие плечи, светлые волосы падают на лоб. На груди почти нет волос — только теплая гладкая кожа и твердый живот. Он расстегивает пуговицу на моих джинсах и ждет. Я накрываю его руку своей и веду вниз, разрешаю просунуть ладонь под белье — туда, где уже мокро, где тело давно не слушается мозг…
Толстовка