Алмаз - Таня Лаева

– Если я узнаю, что ты к этому причастен, ты умрешь самой мучительной смертью.

Отшвыривает его к двери.

– Ты уволен. Пшел вон!

Воронов поправляет пиджак и ворот рубашки. Приглаживает волосы. Бросает в нас бумаги. Он покидает нас молча.

Отец поворачивается ко мне. Его глаза налиты кровью.

– Найди Хрустальную, Ромео. Найди и привези ее ко мне любой ценой. Живой. Я вылетаю ближайшим рейсом в Эмираты.

По моим венам пульсирует ярость. Виски сдавливает. Я явно вижу теперь, как сильно она ему нужна.

– Зачем она тебе?

Лютая ревность затмевает разум. Я не отдаю отчет ни действиям, ни словам, ни громкости своего голоса. Мысленно я ударил его несколько раз по лицу ногами.

– Это не твоего ума дело. Либо ты приведешь ее живой, либо ее найдут другие, и ты тогда сможешь заполучить ее сам. Только по частям.

Вылетаю из палаты, чтобы не убить его. Конечности колбасит со страшной силой. Зубы крошатся от сжатия. Ноздри раздувает и почти выворачивает.

Соломон тем временем уже на парковке. У него новый водитель и тачка. Хочу догнать его, но он садится в машину. Авто срывается с места, оставляя за собой шлейф дыма.

Вижу, как ко мне приближается охранник. А перед глазами медсестра с размазанными макияжем. Образ потасканной шлюхи преображается. Халат остается, но под ним желанная, бархатная кожа.

Закрываю глаза. Вспоминаю наш первый раз.

Тело, туго обтянутое белым хлопком, напрягается, словно струна, когда я толкаю ее к стене. Тонкая ткань трещит под моими пальцами, но она не пытается вырваться, только делает вид.

– Я тебя не хочу… – шепчет Хрустальная, но в ее голосе слишком много притворства.

Ее зрачки расширены, дыхание прерывисто. Сжимаю тонкие запястья, фиксируя руки над головой. Хлесткий удар по щеке заставляет ее голову мотнуться в сторону. Дергается, но несильно ровно настолько, чтобы я почувствовал сопротивление.

– Борись со мной, – рычу, разрывая пуговицы. Ткань летит на пол, открывая то, что я хочу видеть.

Таня пытается ударить меня коленом, но я легко уворачиваюсь. Ее ногти царапают мои руки, оставляя красные полосы.

– Я никогда не буду делать то, что ты хочешь, Аристов, – всхлипывает, но в глазах нет слез, только вызов.

Еще один удар по второй щеке. Ее голова откидывается, но в уголках губ играет усмешка.

Поднимаю ее, вжимая в стену. Ее ноги пытаются оттолкнуть меня, но я чувствую, как они дрожат от желания. Она кусает губы, делая вид, что страдает.

– Я другого люблю, – шипит сквозь зубы, но ее тело говорит обратное.

Сжимаю гусиную шею, чуть придушивая. Хрустальная задыхается, но в ее глазах чистое наслаждение.

Вхожу резко, ломая ее сопротивление. Таня выгибается, кричит, но я чувствую, насколько ей нравится эта боль. Нравится быть беспомощной в моих руках.

Острые когти впиваются в мои плечи, оставляя следы. Она дергается, пытается вырваться, но я держу крепко. Впиваюсь в бедро, оставляю глубокие следы. Завтра тут будут синяки и корочки.

– Хва-тит… – рычит, но двигается навстречу.

Оргазм накрывает ее волной, заставляя выгнуться в моих руках. Ее тело содрогается, мышцы сжимаются. Чувствую, как ярость смешивается с вожделением. Таня не выдает ни звука, лишь оглушающие удары ее черного сердца.

Каждый раз, когда она молча кончала, я видел лишь насмешку в ее глазах. Ей всегда было мало. Она издевательски просто шла в душ и расчесывала свои липкие мокрые волосы. И это равнодушие сводило меня с ума.

– Я никогда не буду твоей, – говорила она, прыгая сверху, облизывая белоснежные зубы.

Власть – это все, что у меня есть. И лишь она лишает меня ее. Она и отец.

– Виктор Сергеевич попросил передать вам это, – в третий раз говорит наемник.

Смотрю на путь к Хрустальной, и ребра сдавливает невыносимой болью.

«КОГО… же ты любишь?»

– Роман Викторович, адрес, – рука протягивает мне распечатку, – Вас сопроводить?

– Сам. Отмычки дай.

Беру листок. Инструмент. Пытаюсь унять дрожь в пальцах. Понимаю, что только чудо приведет ее в ее же дом.

«В любом случае, там будут зацепки, где ее найти. Хоть что-то должно быть».

Вчитываюсь. По органам расстилается жар. Стекается вниз живота. Пытаюсь сосредоточиться, но буквы разбегаются. Я будто в стельку пьян.

– Очки дать? – язвит Ворон из окна проезжающей мимо тачки.

Он знает. Все знают. Наши кошки-мышки с Татьяной – любимая пища для сплетен среди персонала.

Надо мной смеялись. Ею восхищались. Меня ненавидели. Ей сопереживали.

– Ты еще здесь? – поворачиваюсь и рукой выметаю его по воздуху.

«Я же видел, как он уехал».

Глючит. Теряю резкость изображения.

– Татьяне привет не передавай.

Слышу отголосок волнения в металлическом тембре.

– Или я от тебя передам.

Черное стекло поднимается. Соломона увозят.

Я в ауте. Меня обдает холодом. По спине будто льдом водят.

Прыгаю в свой черный крузак.

«У них что-то есть или было… а, может быть, у них втроем с отцом…» – бью пальцами по оплетке. Смотрю на костяшки. Опухшие. Разбитые. Каждый день намеренно причиняю себе боль. А должен причинять ей.

Ревность отравляет разум.

«Я убью любого, кто встанет между нами… даже отца».

Становится страшно от этой мысли. На мгновение.

В этой дороге не помню себя. На автомате давлю на педаль газа. Пару раз пролетаю на красный. Сигналят. Плевать.

«Хрустальная, я ведь как-то пережил этот год. Я ведь тебя не искал».

– Поверните налево, во двор.

Вздрагиваю от навигатора. Понимаю, что еду в абсолютной тишине. А такое ощущение, что просто оглох. Ослеп.

– Вы прибыли к месту назначения.

«М-да… это не наш с тобой дом, ягненок» – убогая обшарпанная пятиэтажка, переполненная помойка, стая бродячих псов.

Треплют мешки с мусором. Дерутся за помои. Нелюбимые. Голодные. Злые.

«Они в стае, но все равно одиноки».

– Даже домофона нет.

Пар скрывает облупленный подъезд. Сырость такая, что внутри как в сауне. Дверь заледенелая.

Второй этаж.

Вхожу в хрущевку. На мебели вековая пыль. Запах спертый. В квартире просто ледник.

«Подставное жилье» – ухмыляюсь, оставляю две полоски от пальцев на сером покрытии, – «Пустышка».

Отчаяние. Хочется завыть. Я снова ее упустил.

«Только бы увидеть ее сейчас… я бы все ей простил… я бы принял любые условия…»

Суставы