Конгруэнт - Вероника Десмонд

Я в последний раз провожу по шелковым волосам, а затем закидываю тонкие руки к себе на плечи и вытаскиваю ее из воды.

Она тяжело дышит в моих объятиях и шепчет, разрезая мрачную тишину:

– Ты убийца.

– Да, милая. Я убийца.

Примечание:

Субмодальности – это тонкие характеристики (подразделения) сенсорных репрезентативных систем (визуальной, аудиальной, кинестетической и др.), с помощью которых мы структурируем и придаем смысл нашим внутренним переживаниям.

Смена субмодальностей – это намеренное изменение этих характеристик (яркости, формата, громкости, дистанции и др.) с целью изменить эмоциональную реакцию или поведение, связанное с внутренним образом.

Субмодальности впервые структурированно были описаны в работах Ричарда Бендлера и Джона Гриндера, начиная с 1983 года, как способ изменений привычек, убеждений и мотиваций (например, в методе Swish Pattern).

Изменение субмодальностей – это ключевая техника в НЛП, позволяющая быстро влиять на эмоциональные состояния и мышление.

Лондон, Англия.

Феникс

– Я правильно понимаю? Ты хочешь, чтобы я возбудила дело без какой-либо причины, без явных свидетелей, без факта убийства и раскопала могилу в Шотландии в качестве доказательства? Просто потому, что… тебе так захотелось?

Звон фарфора гремит в моих ушах, когда Мириам ставит чашку на блюдце.

Тетя живет в доме с камерной мебелью и мрачной обстановкой. Истинная представительница своей фамилии – только без явного сумасшествия.

Она рациональна, красива, строга и, поверьте мне, ведет самое скучное существование, несмотря на то, что работает в Скотланд-Ярде. Ее не привлекают убийства – ей нравится доказывать свою правоту.

Мой взгляд перемещается от ее темных волос к портретам, висящим над черным старым камином.

Род Ашборнов был знатным и уважаемым, с корнями, уходящими к якобитским временам.

Среди предков – военные, историки, один поэт-романтик, который исчез при загадочных обстоятельствах в 1890 году. После Второй мировой войны род начал терять влияние – скандалы, долги, самоубийства. Один из потомков проиграл большую часть состояния в 70-х.

В XX веке мы остались с фамильным домом, антиквариатом и репутацией, но без настоящих денег.

ОГРОМНОЕ ЭГО – пустые карманы.

– В общих чертах… да.

– Во что ты вляпалась?

Я морщусь:

– Почему так грубо?

Между тонкими бровями тети появляется складка.

– Я едва-едва держусь за свое благоразумие, Иса. Скажи, в чем дело? Ты прилетела в Англию только ради того, чтобы поговорить со мной?

Я смотрю на Мириам. Мне никогда не нравилось вспоминать о прошлом, о родителях и о той беззаботной, счастливой жизни, которая у меня когда-то была.

– Когда у мамы начались галлюцинации? – спрашиваю я хриплым, задушенным голосом, который поражает даже меня.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто ответь.

Она отворачивается к окну, разрывая зрительный контакт.

– Ты была маленькой. Может, когда тебе было пять или шесть лет.

Ее крики.

Я помню их больше всего.

Оживший кошмар вдруг начинает мелькать перед глазами, и у меня возникает невыносимое желание заткнуть уши.

– Она говорила мне, что ей снятся странные сны. – Я прочищаю горло. – И что благодаря им она предсказывает будущее.

– Твоя мать была сумасшедшей.

– Но иногда сны сбывались? Папа сказал, что она увидела свою смерть, хотя тогда никто ей не поверил.

– Это чушь. Верити была серьезно больна, и ее исход был закономерен.

– Но почему она продолжала работать в театре?

– Верити могла расстаться с семьей, даже с собственным разумом, но не с балетом.

Я морщусь, когда сажусь на кресло рядом с Мириам. Синяки на бедре, которые я получила, упав в бассейн, отдаются болью. К тому же у меня осталась заметная царапина, хотя в тот вечер я думала, что он вспорол мне шею и я умру от кровотечения, утонув в его роскошном подвале.

Несмотря на это, моя кожа зажила слишком быстро, и однажды я стояла перед зеркалом, воображая сцену. Я представила, как открываю ящик, беру швейную бритву и провожу ею по сосцевидной мышце.

Мои пальцы медленно дотрагиваются до пластыря, затем я стучу ими по подлокотнику.

– Мама обращалась в «Вейлан Фаундейшен» за медицинской помощью?

Выражение лица Мириам меняется, зрачки расширяются, а на лбу появляются глубокие морщины. Она резко встает и подходит к окну.

– Уходи, Изабелла.

На секунду я теряю дар речи.

– Ты не ответила на вопрос.

– В следующий раз позвони мне по телефону. Необязательно приезжать в Лондон.

…Мне нужно было увидеть тебя.

…Могла бы позвонить.

Я поднимаюсь на ноги. Мириам больше не смотрит мне в глаза.

– Ты не хочешь, чтобы я вообще находилась в Англии, не так ли?

– Да. Не хочу, – отвечает она. Ее голос резкий и злой. – Возвращайся в Кингстон, или я отправлю тебя обратно в Чикаго.

– Ты не можешь управлять моей жизнью.

Мириам усмехается.

– Могу. И ты это знаешь.

Горло начинает раздирать от кашля, и я роюсь в сумке, пытаясь найти ингалятор. Невозможно пересчитать по пальцам, сколько раз я облажалась, но раньше ее ненависть не была настолько осязаемой.

– Не будь такой сукой, – выплевываю я.

Тетя быстро подходит ко мне, поднимает руку и дает пощечину – так сильно, что я вскрикиваю и отшатываюсь назад.

– Выметайся из моего дома.

Она тяжело дышит, ее лицо краснеет, грудь высоко поднимается и опускается. Я широко улыбаюсь.

– Это мой дом. Просто к слову.

– Не заставляй меня угрожать тебе.

– Угрожать? – Я смеюсь, сжимая в руке ингалятор. Кожа на лице горит адским пламенем. – Иисус Христос, вставай в очередь. Знаешь, что Дэн сказал мне, прежде чем ты едва не упекла меня в тюрьму?

Мириам стискивает зубы, теряя над собой контроль.

– Замолчи.

– Какая нежная была моя киска по сравнению с твоей. Как ему нравилось трахать меня, пока ты спала внизу на диване под дозой снотворного и нейролептика…

– Заткнись!

– …Он был в восторге, когда я стонала. Я была его плохой маленькой девочкой.

Я ловлю ее тонкое запястье, прежде чем Мириам снова успевает ударить меня. Горькая желчь выступает на языке, к горлу подступает тошнота.

– Умоляю, уходи… – Она начинает плакать и прячет лицо в ладонях, но в ее тоне все