Школа. Никому не говори. Том 5 - Руфия Липа
– Пожалуй, понравилось! Ты, как всегда, прав.
– Вот тот-то! – назидательно процедил ровесник. – Слушайся старших, Люба, и будь паинькой… А это ещё что за урод?!
– Где?!.. А это… Это не урод! – обиделась девочка. – Это ты. Я быстро набросала, когда ещё с города выезжали…
Повеса выхватил альбом.
– Да хрен там! Я так стрёмно не выгляжу! Для чего, мать вашу, я альбом тебе купил?! Чтобы тренировалась рисовать, мечту воплощала. И чем ты мне за доброту отплатила?.. Этот хряк ни капли на меня не похож! Он, блин, страшное, как… Как что-то страшное!
– Ах-ха-ха-хах! – включился Оглы, забрав у приятеля альбом. – Да нет, Сэро, наговариваешь! Похоже, очень даже! Молодец, Люба, хорошо рисуешь!
– Пошёл ты! – зашипел Ибрагимов. – Не смешно! Знаешь что, сестрёнка?.. Нарисуй-ка Илью, чтобы больше не умничал!
– Э-э-э-э, стоп, Сэро! – опешил тот. – Мы так не договаривались!
– Поздно пить Боржоми, подхалим! Не забудь свой портрет засунуть в рамочку и над кухонным столом повесить, чтобы твоим сёстрам трескать за обе щеки поменьше хотелось!
Поспелова рассмеялась. Автобус свернул с трассы на дорогу к городу, готовившемуся к празднованию Светлой Пасхи.
Глава 6
– Надо будет побольше продуктов закупить, чтобы на первое время хватило, – заметила Александра Григорьевна, отпив чая. – Холодильник пустовать не должен. А то вернётся в Челябинск и будет рассказывать ненаглядной бабе Зое, что мы, голодранцы и нищеброды полуголодные, с пустым холодильником живём. Бабке её, генеральше заевшейся, я такого удовольствия не предоставлю!
– Да чего ты корёжишься, мать?! – фыркнул Шурик, потушив окурок в десертной тарелке, схваченной им с полки для использования в качестве пепельницы. – Хоть так пыжься, хоть эдак, всё равно никогда им ровней не будем. Я с Эллой прожил четыре года и выводы давным-давно сделал! Генеральская кровь на то и генеральская, чтобы с белыми ручками ходить да наманикюренным пальчиком указывать, что подать да поднести. До сих пор помню, как после свадьбы месяц жил в одной квартире с тестем и тёщей, и больше, чем мальчик на побегушках, по их мнению, ни на что не годился!
Люба перевела взгляд с его полного круглого лица, что было насквозь пропитано горьким ядом обидных воспоминаний, на выход из гостиной во двор.
На улице после Пасхи солнце жарило вовсю. Погода, видимо, решила окончательно попрощаться с весенними перепадами температуры и начала готовить кубанскую землю к знойному южному лету. За окном шелестел от майского ветра орешник, опушившийся молодой листвой. Дверь, распахнутая настежь, впускала в освещённую приветливым солнцем гостиную порывы сквозняка, обдававшего приятной прохладой семью, засидевшуюся за чаепитием дольше положенного.
Занавеска на входной двери колыхалась из стороны в сторону. Девочка некоторое время отрешённо понаблюдала за её колебаниями, подставляя своё юное личико прохладному ветру, затем снова повернулась к родным, чтобы окунуться в лоно неприятных разговоров.
На семью Георгиевых Поспеловы злились до сих пор. Георгиевы раздражали их всем, чем только можно. Тесть оскорблял своим генеральским чином. Его жена Зоя, тёща Шурика, нервировала Александру Григорьевну сыто прожитой женской судьбой. А Элла, первая жена брата, старшая генеральская дочка, если о ней вдруг на Солнечном 27 кто-то вспоминал, не заслуживала ни одного хоть мало-мальски тёплого словца.
– Эх, сынок-сыночек! Судьба твоя, судьбинушка! – с осуждением запричитала мать. – Если б ты в свои двадцать жил подле меня, а не за тридевять земель, я бы костьми легла, а белоручку эту к тебе бы не подпустила! Нацмены никогда нас, простых работяг, за людей не считали… А с её-то кровями?!.. Батька – чистый прусак! Мамка, Зойка, зажравшаяся эта – оттуда, с западных границ! Злые, как собаки! Наше племя ненавидят. Не слушался меня, сынок, по молодости, побежал за первой юбкой, вот и попался на крючок! Натерпелся попрёков и унижений… Женился бы на простой девушке – горя бы не знал!
Женщина красноречиво покачала головой и махнула рукой в знак неприязни.
– Ну что уж поделать-то теперь?!.. Глупая твоя молодость!.. За дитё только обидно: растёт у бандерлогов, куска хлеба лишнего не видит… Да и против нас они её крепко настраивают! Как Аечка не приедет – чужая! Ну не наша, совсем чужая, будто и крови русской в ней ни капли нет! А побудет с лето, к осени оттает, да вот и снова ей уезжать пора, к этим… Эх!
Люба вздохнула и по-детски заморгала. Мама замолчала, гневно поджала челюсть, потянулась было зачерпнуть ложкой прошлогоднего мёда из банки, затем передумала. Брат закурил новую сигарету и задумчиво выпустил свежую струю дыма. Василий Михайлович молча слушал диалоги жены и сына и до сих пор, за всё чаепитие, не вставил в их разговор ни единой реплики.
– Ая скоро приедет? – осторожно решилась нарушить молчание младшая сестра, потому что ждала ответа на свой вопрос больше всего.
– Да хрен его знает! – отмахнулся Шурик. – Элла Владимировна хочет, чтобы я билеты туда и назад оплатил, да ещё и в школу Аю собрал…
– Эге! Ишь какая! – тут же от возмущения подпрыгнула железнодорожница. – Всё ей дай да дай! Ненасытная!
– Ага, – согласился сын. – Я ей говорю, мол, погоди, а ты как мать что на себя возьмёшь? Всё, хочешь, чтобы я сделал: и билеты на самолёт оплатил, и содержал её здесь, и в школу собрал, и денег дал! Не много ли?.. Вот пока и спорим, кто сколько платит. Я сказал, что, мол, только билет назад куплю, да, так и быть, питание с отдыхом с меня. Не просто так Аю на всё лето отправляешь! Отдохнуть хочешь от ребёнка, для себя лето прожить, погулять!
– Вот-вот! Тоже мне, мамашка! На фиг ей дочка не нужна никогда была! – опять, не сдержавшись, перебила сына товарный кассир. – Холодная Элка и жестокая! Прусачка потому что! Жестокосердие у них в крови. Как вспомню годы, что у нас она жила, пока ты служил… Господи-и-и! Чёртова эгоистка! Законченная! Избалованная! Лишь ей подай, лишь для себя всё гребёт. Палец о палец не ударит в доме: стирает только своё, убирает в своей комнате – дальше ни-ни! Полы вымоет, а мусор и ведро с грязной водой за дверь выставит – нате, свёкры, вынесите за царицей помои! Поест, посуду полотенцем накроет, вместо того чтоб помыть, – прибралась! Хозяюшка! Ей бы часами причёски чесать да прихорашиваться: ни в огороде, ни по хозяйству – ни на что не способна. Аю младенцем чуть с голоду ради своей осиной талии не уморила! Я ей и орехи с мёдом готовила, и борщ наваристый на парной говядине, молоко у соседа брала сразу из-под коровы – чистые