Под звездным дождем - Макс Рейн

– Не случится, – заверяла Соня. – У индюков два желудка. Если в одном поломка, другой переварит.

Индюшки оживились, обрадовались и вскоре стали сами к Соньке наведываться, перелетая метровый забор. И вот однажды произошел инцидент, о котором еще очень долго потом судачили в селе. Индюшки прилетели, а у Соньки ничего под рукой не оказалось. Поискав у бабки на кухне вкусные отходы, она нашла кастрюлю с какими-то ягодами, похожими на остатки после варки компота. Милан пробовал ее отговорить. Но Сонька, недолго думая, взяла кастрюлю и высыпала ее содержимое на траву.

– Надеюсь, им понравится, – сказала она.

Индюшкам действительно понравилось. Они торопливо клевали ягоды, стараясь ухватить как можно больше, а индюк, деловито их расшвыривая, тоже не отставал.

– Вот видишь, – восторженно кричала Сонька. – А ты, Милан, еще сомневался! Лучшее средство от депрессии – это еда. И не только для птиц.

– Ну да, – соглашался Милан, удивленно глядя сквозь очки на поглощающих ягоды птиц. – Я не знал, что им компот понравится.

Индюшки улетели, подростки ушли к себе. Но вскоре со двора вдруг послышался дикий вопль, переходящий в жалобный стон и причитания. Милан и Соня выскочили из дома и увидели Валю со слезами на глазах и бабушку, которая стояла возле нее и громко охала. А подле их ног сразу за забором лежали дохлые индюки…

– Кто же вас так, бедные вы мои. У кого рука на вас, безобидных, поднялась? – причитала соседка. – Померли-и! Все трое… – Валя заплакала навзрыд. – Отравили, Серафима Пантелеймоновна! Говорю вам, отравили!

– Это я… – заголосила Соня. – Я отравила, я скормила им ягоды из кастрюли… – девочка разрыдалась.

– Какой кастрюли?

– Той, что возле помоев стояла, – пояснил Милан.

– Рябина обычная и черноплодная, я наливку делала, – сообщила бабка.

На шум прибежал Сонин отец, Николай. Узнав о случившемся, тяжело вздохнул, а потом рассудительно заметил:

– Слезами горю не поможешь. Ощиплите дичь пока свежая, хоть мясо будет. Они ж не от болезни сдохли. Милан, тащи большой таз, – распорядился он.

Милан принес огромный таз, всхлипывающая Соня помогла ему собрать бедных индюков. Валя понемногу успокоилась, громкие причитания сменились тихим оханьем. Все расположились на кухне и принялись ощипывать индюшек.

– Может, ошпарить их? – все еще вздыхая, предложила Валя. – Дело быстрее пойдет, и грубые перья уйдут вместе с пеньками.

– Верно говоришь, – согласилась Серафима, вытирая рукавом пот с лица и укладывая Ганса обратно в таз. – У этого все перья жесткие, еле хвост выщипала.

– Ой, батюшки-светы, – снова запричитала Валя. – Выварка-то моя занята, я в ней яблоки с утра замочила, а другой большой кастрюли у меня нету.

– Милан, Соня, бегите домой, скажите Катерине, чтоб сюда шла и посуду с собой принесла.

Дети выскочили во двор и, не добежав до калитки, снова услышали громкий крик – на этот раз кричала бабка. Они ринулись на кухню, но тут же застыли. Посередине кухни на нетвердых ногах стоял наполовину ощипанный Ганс и тряс кораллом. В тазу, пытаясь вылезти, копошились голые Зита и Гита. Бедная Валя сидела облокотившись на стул и готовилась в любой момент упасть в обморок. А бабка, уставившись на птиц, тихо приговаривала:

– Слава тебе, Господи, что не ошпарили…

Птицы выбрались и, шатаясь, разбрелись по кухне. Ганс напугался видом голых индюшек и рванул в дверь. Те же обступили кадку с водой и жадно пили.

– Сушняк, – констатировал Николай, и все громко захохотали.

Об этой истории узнала вся деревня. Соседи с выпученными глазами стояли у забора, глазея на общипанных птиц.

Ганс большую часть дня просиживал в индюшатнике, пребывая в глубокой депрессии. Кожа у него на голове была ярко-красная. Лишь иногда он выходил к кормушке, избегая встреч со своим обнаженным гаремом. Видимо, вид Зиты и Гиты с единичными перьями на теле его травмировал еще больше. Зато Зита и Гита, стройные, как балерины, польщенные всеобщим вниманием, грациозно вышагивали по забору, величаво осматривая публику.

Много еще разных историй мог вспомнить Милан об их с Сонькой общих приключениях. Но бывали и обычные дни, когда они ходили по селу с местными ребятами, гуляли в лесу, удивляясь его красотам, и плавали в речке, наслаждаясь свежим воздухом и прохладой воды. И вот теперь Милан снова подъезжал к дому Серафимы Пантелеймоновны. В глазах его заиграли радостные огоньки с ноткой легкой грусти. Он понимал, эти каникулы – его последние беззаботные дни перед началом новой взрослой жизни.

По дому разносился запах свежеиспеченных пирожков, жареного сыра и травяного чая. В столовой звучали радостные голоса.

– Ну, наконец-то! – завидев девочек, весело сказала мама. – Здесь вам не дома, валяться в постели допоздна не положено.

– Это кто сказал? – вступился за них Николай. – Положено, не положено, каникулы…

– Ты это своей маме скажи, – понизив голос, проговорила Катерина.

Она положила на стол тарелку с кружевными блинчиками, сняла салфетку с еще дымящихся пирожков и, убедившись, что все на месте, поманила присутствовавших рукой.

– Так, садимся, садимся, все готово. – заметив, что свекрови в столовой нет, закричала: – Серафима Пантелеймоновна, мы сели.

Бабка в ту же секунду выросла возле стола.

– Че орешь как недорезанная? – возмутилась она. – Или у тебя парашют не раскрылся, иль глухая я, по-твоему?

От неожиданности Катерина подпрыгнула. Бабка с шумом отодвинула стул и встала во главе стола, возвышаясь, как столб. Свысока она оглядела свою семью и с вызовом спросила:

– Ну, вылезли из окопов?

Сидящие за столом молчали.

– В окопах не победишь… Так вот, завтра на этом же месте все как один ровно в восемь. – она набрала в легкие воздуха и командирским голосом добавила: – Всем понятно?

– Так точно, – эхом пролетело по комнате.

– Есть, маман, – отрапортовал Николай и стащил с тарелки горячий пирожок.

У бабки лицо пошло пятнами, но говорить она ничего не стала, только наградила сына тяжелым взглядом.

– Положи, – Катерина быстро стукнула по локтю Николая. – Не видишь, мама еще не села… а ты хватаешь.

Бабка опустилась на стул и, развернувшись лицом к невестке, иронично заметила:

– Это он такой стал безалаберный, потому что с тобой связался, кумушка. Глянь, жует и не подавится.

Николай машинально опустил пирожок на тарелку и почти обиженно спросил:

– Мать, ну че опять не так…

– Да все не так, – зацепилась за его слова Серафима, как будто того и ждала. – В доме кавардак, в огороде тьфу… – она презрительно прищурилась. – Спят до обеду. И ты! Когда здесь жил, четко соблюдал субординацию. А теперь что?

– Что? – возмущенно спросил Николай.

– Что?! Чего? – передразнила бабка. – Слава Богу, отец твой этого не слышит, а то…