Портал к тебе - Александра Никишаева
Мы снова пошли вдоль набережной. Теперь — чуть ближе. Наши руки несколько раз почти соприкоснулись, но ни один из нас не торопился сокращать последние сантиметры. Мы словно смаковали это электрическое напряжение, это предчувствие. А потом я сама, почти не осознавая этого, коснулась кончиками пальцев его ладони. Всего на секунду. Но руку не убрала. Рейнар тоже ничего не сказал. Он просто медленно, бережно переплёл свои пальцы с моими. И мы продолжили идти.
Я не призналась ему в любви. Не сказала, что готова в один миг забыть прошлое. Не пообещала, что больше никогда не испугаюсь его тени или своих воспоминаний. Я просто осталась. И для меня это было гораздо большим признанием, чем любые, даже самые красивые слова. Впервые за много лет я не захлопнула перед человеком дверь, не заперла её на все замки. Я просто оставила её приоткрытой. И позволила ему идти рядом.
Глава 35
Моя работа в лаборатории всегда была территорией абсолютной аскезы. Концентрированный, горький кофе. Чертежи, которые, словно живые существа, захватывали все свободные поверхности. Остывший чай, который я обнаруживала спустя четыре часа после того, как его налили, и который к тому моменту становился почти ледяным. И полное, почти принципиальное игнорирование базовых потребностей организма в угоду эфирным расчётам. Я могла провести над одной схемой десять часов, полностью выпав из реальности. А потом внезапно обнаружить, что руки мелко дрожат, голова раскалывается, а единственная навязчивая мысль в сознании — кофе.
Рейнар однажды заметил, что это вовсе не трудолюбие. Это саботаж собственного организма. Я тогда лишь отмахнулась, ответив, что мой организм вполне способен пережить несколько бессонных ночей. Он ничего не сказал в ответ, но посмотрел на меня так, будто в этот момент принял какое-то окончательное решение. Спустя два дня на моем рабочем столе появилась корзина. Она стояла прямо поверх схемы стабилизатора, бесцеремонно перекрывая часть расчётов. Я замерла, глядя на неё с глубоким недоверием. Плетеная, небольшая, совершенно неуместная среди холодного металла, инструментов и бесконечных линий чертежей. Внутри лежали свежие, еще сохранившие аромат печи круассаны, спелые яблоки, горсть ягод, орехи и какой-то невероятно изысканный десерт с густым кремом и темно-вишневым соком, напоминающим капли крови на белом фарфоре. Рядом лежала небольшая карточка. Я развернула её, и мои губы сами собой дрогнули в улыбке.
«Мой отдел аналитики сообщает, что твоя продуктивность падает пропорционально уровню сахара в крови. Считай это не проявлением сентиментальности, а стратегической инвестицией в эффективность проекта».
Я перечитала записку дважды. А потом тихо, почти неосознанно, рассмеялась.
— Идиот, — выдохнула я.
— Не думаю, что он оценит такую формулировку, — раздался спокойный голос рядом.
Я резко подняла голову. Орелиан стоял у соседнего стола, с привычным бесстрастием просматривая какие-то бумаги, но в уголках его глаз плясали искорки смеха.
— Ты знал? — спросила я.
— Что тебе принесут еду?
— Что Рейнар собирается превратить мое питание в полноценную корпоративную программу?
Орелиан пожал плечами, не отрываясь от документов.
— Он очень системный человек. Всё, что имеет ценность, должно быть интегрировано в общую структуру.
— Это я уже успела заметить, — отозвалась я.
Я взяла круассан. Он был еще теплым, и этот простой, почти бытовой факт тронул меня сильнее, чем вся изысканность записки. Рейнар не просто отправил еду. Он знал, в какой именно час я обычно впадаю в этот транс, забывая о сне и обеде. Знал мои предпочтения. И, судя по всему, потратил время, чтобы выяснить, из какой именно пекарни города привезти самую свежую выпечку. Я медленно покачала головой, чувствуя, как внутри разливается странное, непривычное тепло.
— Он просто невозможен.
Орелиан едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то бесконечно понимающее.
— Да.
Почему-то в его голосе прозвучало такое спокойное, почти фаталистичное согласие, будто он уже давно знал этот ответ. Я не придала этому значения. Тогда.
На следующий день появилась новая корзина. В ней были сэндвичи, нарезанные фрукты и маленький стеклянный контейнер с салатом. Записка гласила: «Я слышал, что гении иногда забывают, как пользоваться вилкой. Пожалуйста, докажи мне обратное и съешь хотя бы половину». Я фыркнула, но сэндвич оказался на удивление вкусным.
На третий день пришла новая порция. «Твой организм прислал мне официальную петицию о помощи. Я решил, что игнорировать подобные жалобы было бы крайне непрофессионально».
На четвертый записка была еще короче: «Если ты упадешь в обморок от голода прямо на чертежи, мне придется потратить несколько часов на их реставрацию. Поешь ради моего спокойствия».
Я стала складывать эти клочки бумаги в ящик стола. Сначала просто из какой-то иррациональной привычки не выбрасывать бумагу. Потом заметила, что перечитываю их в те моменты, когда работа не клеится. А еще через несколько дней поймала себя на пугающей мысли: я начинаю ждать. Не саму корзину. Записку. Обычно около полудня я начинала невольно посматривать на часы. Без десяти — всё еще работала, погруженная в формулы. Без пяти — продолжала сражаться со схемой. Но когда оставалось две минуты, я ловила себя на том, что смотрю на дверь. И когда наконец в дверях появлялся Орелиан с очередной корзиной, я чувствовала совершенно непрофессиональное, почти детское облегчение.
Однажды Орелиан вошел в лабораторию именно в тот момент, когда я раскладывала все записки на столе, перечитывая их в очередной раз. Я вздрогнула и попыталась быстро, почти лихорадочно, собрать их обратно в стопку. Он остановился. Медленно перевел взгляд с разбросанных бумажек на меня. И ничего не сказал. Только улыбнулся — той самой едва уловимой, знающей улыбкой.
— Что? — резко спросила я, чувствуя, как к щекам приливает жар.
— Ничего.
— Ты сейчас явно что-то подумал.
— Я подумал, — он сделал паузу, глядя на меня с какой-то странной теплотой, — что некоторые инвестиции оказываются невероятно успешными.
— Не начинай, — пробормотала я, отворачиваясь к чертежам.
— Даже не собирался.
Он взял со стола