Мы, которых не было - Хелен Либерти

Какой же он стал… Взрослый. Сдержанный. Опасный. Передо мной стоит настоящий мужчина. И очень красивый мужчина. Черная рубашка плотно облегает широкие плечи и грудь. Этот цвет делает его еще жестче и строже. Две верхние пуговицы расстегнуты, открывая линию ключиц, рукава закатаны до предплечий, обнажая сильные руки с выступающими венами. Черные брюки сидят идеально, подчеркивая длинные ноги. Все в нем выглядит дорого, уверенно и… пугающе притягательно. Темно-каштановые волосы, чуть волнистые, небрежно падают на лоб. Четкие скулы, жесткая линия челюсти, легкая щетина. Он больше не выглядит как парень из моих воспоминаний.

Я так надеялась, что все прошло. Что переболела. Что это осталось в прошлом. Но ничего подобного. Стоит ему посмотреть на меня — и весь мой хрупкий контроль летит к черту. И это безумно пугает.

— Милен, скажи, как Антон? — спрашивает Саша, глядя мне прямо в глаза. — Все психологи, которые приходили, только пожимали плечами. Никто не понимает, почему он перестал говорить.

Я знаю, в чем может быть причина. И не понимаю, почему остальные специалисты так легко сдались.

— Мне Даша рассказала в общих чертах, что произошло, — начинаю я спокойно и уверенно. — У Антона сильный стресс из-за развода родителей. В три года для мальчика особенно важно присутствие отца. Именно в этом возрасте начинает формироваться базовая половая идентичность. Он бессознательно ищет мужскую модель поведения.

Соколов смотрит на меня так, будто я говорю на иностранном языке.

— Ничего не понял. Так почему он говорить-то перестал? — спрашивает он, складывая руки на груди.

Как же тяжело иногда с мужчинами… Я выдыхаю, на секунду сжимаю переносицу двумя пальцами и продолжаю уже проще:

— Уход отца стал для него мощным ударом. Нервная система отреагировала очень резко — произошел откат. Речь стала защитным механизмом. Организм как будто сказал: «Здесь небезопасно» и вернулся в более ранее, безопасное состояние.

Саша слушает внимательно, не отводя взгляда. Слишком пристально. Это начинает меня раздражать и… волновать одновременно.

— Вот же гад этот Валера, — тихо рычит он. — Нагадил так нагадил… И что теперь делать?

— Работать, — отвечаю я спокойно. — Я составлю план по запуску речи, и мы будем ему строго следовать. Будет хорошо, если ты тоже подключишься. Насколько я поняла, отец Антона участвовать не собирается, а мальчику очень нужна мужская фигура. Думаю, через месяц-два мы увидим первые результаты.

Я не хочу часто пересекаться с Соколовым. Но Антону он действительно нужен.

— Да, конечно, — кивает Саша. — Я, в принципе, ради этого и приехал. Даша позавчера позвонила, плакала в трубку, говорила, что ничего не получается, все только руками разводят. Сказала, что последняя надежда — на девушку, которая уверена, что сможет помочь.

Он криво усмехается, но в этой усмешке сквозит едва заметная горечь.

— Я сразу выехал. Захотелось самому убедиться, что Антону действительно помогут. А если нет…, то забрать их с Дашей в Москву и там уже буду решать проблему.

— Даша не знала, что ты приедешь?

— Нет. Хотел сделать сюрприз, — он иронично приподнимает уголок губ.

— Только, похоже, сюрприз сделали мне.

Между нами повисла тяжелая тишина. Мы вели немой диалог. Каждый пытался прочитать другого. Интересно, как он жил эти пять лет? Сделал ли то, что требовал от него отец? Я знаю лишь, что он занимается семейным бизнесом. А музыка? Он все еще играет с друзьями или окончательно забросил?

Когда мы с Дашей возобновили общение, я сразу попросила ее ничего мне о нем не рассказывать. И сама попросила не говорить ему обо мне. Так было правильно. С самого начала у нас были разные жизни, а потом обстоятельства показали: единственно разумное решение — все прекратить.

— Мы так и будем молчать? — вздыхает Саша, не сводя с меня глаз.

Хочется отвернуться. Очень хочется. Но не получается. Что-то в нем по-прежнему действует на меня слишком сильно. Собираю всю волю в кулак и наконец разрываю этот зрительный контакт.

— Нет, — прерываю тишину. — Я уже ухожу. Диагностику Антону провела, попрощаюсь с Дашей и поеду домой составлять план. Пока.

Слова вылетают слишком быстро. Я разворачиваюсь, но в этот момент он хватает меня за локоть и резко тянет назад. Я утыкаюсь в его грудь и чувствую его запах — теплый, глубокий, с древесной ноткой, легким табаком и свежестью мяты.

Господи… Сердце болезненно сжимается, в глазах начинает щипать. Раньше я так часто мечтала вдохнуть этот запах вживую… И вот сейчас эта мечта становится реальностью.

С одной стороны, я хочу с ним поговорить. Хочу все рассказать, задать вопросы, которых накопилось на вагон и маленькую тележку. Но с другой — тогда придется говорить правду. А этого допустить нельзя.

Почему мне так тяжело рядом с ним? Пять лет прошло. У меня своя жизнь, которую я выстраивала по крупицам, но стоило ему снова появится, и все чувства, которые я так долго давила, снова накрывают с головой.

Нужно взять себя в руки.

— Зеленоглазик… — шепчет он.

Это прозвище цепляет слишком глубоко. Как будто он, одним словом, нажал на самую больную кнопку.

Но я держусь.

— Саш, отпусти. Мне нужно поговорить с Дашей.

— А со мной ты поговорить не хочешь? — его голос становится ниже, почти интимным, а губы едва касаются мочки моего уха.

Чувствую его горячее дыхание на коже. Тело предает меня быстрее, чем разум. По позвоночнику пробегает острая дрожь, я резко втягиваю воздух, а сердце начинает колотиться так, будто хочет вырваться. Только бы он не заметил, как я на него реагирую. Нужно уходить. Срочно. Иначе я точно наделаю глупостей.

— Нам не о чем говорить. Все, что могли, мы уже обсудили.

Вырываюсь из его хватки и быстрым шагом иду на кухню. Влетаю туда, едва не спотыкаясь, и прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца. Я не должна так реагировать на него. Не имею права. Но тело меня не слушает.

Даша смотрит на меня испуганно, и я понимаю почему — наверняка все написано у меня на лице.

Хочется вытрясти из нее всю правду. И если именно она устроила эту встречу, разговор будет очень долгим… но позже.

Сейчас есть дела поважнее. Нужно решить, где проводить занятия с Антоном. Мне точно нельзя больше пересекаться с Соколовым. Нужно свести наши встречи к минимуму. Лучше — к нулю.

Моя жизнь только начала налаживаться. Я, наконец, строю