В темном уголке сердца - Лисина Кони

— Я люблю тебя сильнее. Будь осторожна с лодыжкой, ладно? Если Лила узнает, что ты не бережешься, она тебе потом покоя не даст.

Я улыбаюсь, вспоминая командирский характер племянницы.

— По-моему, отличный план.

Никто из нас не понимает, в кого она такая, ведь и Грейс, и Сэмми — люди спокойные донельзя, но меня всегда забавляло, что она у нас маленькая зажигалка.

Лила совсем крошка и не унаследовала ни одного из высоких генов моего брата. Расти ей еще и расти, но я бы не удивилась, если бы она остановилась на росте около ста пятидесяти семи или ста шестидесяти сантиметров, как ее мама.

Волосы у нее светлые, как у Грейс, а все остальное — от брата: манеры, улыбки и даже глаза у них одинаковые.

Она самый милый ребенок на свете и всегда умеет вызвать у меня самую светлую улыбку. Больше всего я скучаю именно по жизни с ней — скучаю каждый день, особенно по тому, как она на цыпочках пробиралась ко мне в комнату в шесть утра, заявляя, что больше не хочет спать и хочет что-нибудь посмотреть на моем планшете, пока я дремлю рядом.

Если бы Лила приехала сюда, чтобы отчитать меня, это было бы скорее благословением, чем наказанием.

— Я напишу, когда доберусь домой, — Сэмми снова целует меня в висок. — И еще одно — пожалуйста, не переживай из-за денег. Заказывай еду сколько хочешь и вызывай такси столько, сколько нужно, хорошо? Не угробь лодыжку, раз уж пошла на поправку.

Я киваю, смиряясь с тем, что снова превращаюсь в пиявку. По крайней мере, когда я работала, могла оплачивать свои расходы, а теперь… Теперь я снова обуза. Вечные жертвы, на которые вынужден идти мой брат.

— Я люблю тебя, принцесса.

— Я люблю тебя сильнее.

Он закрывает за собой дверь, и я глубоко выдыхаю. Вот так, в одно мгновение, я снова одна в своей квартире. Разве не этого я хотела? Жить своей жизнью и позволить другим жить своей.

Я на секунду наслаждаюсь тишиной. А потом тьма возвращается разом, будто Сэмми все это время сдерживал ее, а теперь он ушел и чары рассыпались на тысячу острых осколков.

Сейчас я должна быть в Уорлингтоне, праздновать удачное прослушивание с семьей или планировать летние поездки с друзьями. Вместо этого я застряла с этой… этой невыносимой болью в сердце, пока время не предложит мне лекарство.

Сегодня на ужин должна прийти моя подруга Бет — мы познакомились в колледже два года назад, и теперь она одна из моих лучших подруг. Если я не отменю встречу, то лишь потому, что она пообещала принести еду из моей любимой китайской забегаловки за углом. Да, возможно, это выставляет меня худшим человеком на планете, но я не хочу тратить еще больше братских денег, если могу этого избежать.

Так что я сижу на кровати, смотрю в пустоту, ни о чем не думаю, пока жизнь проходит мимо.

И вся эта пустота странным образом успокаивает.

✽✽✽

— Потяни носки на себя, к голени, как можно сильнее. Хорошо. Больно?

Я качаю головой.

— Держи десять секунд.

Подходит к концу моя первая неделя реабилитации, и доктор Симмонс по-прежнему безэмоциональный брюзга — ничего нового. Но факт остается фактом: все, что он делает с моей лодыжкой, работает на удивление хорошо, так что я терплю. Пусть это будет хоть шаманство с бубном — мне все равно. Сейчас я приму что угодно с улыбкой.

К слову об улыбках, я так и не увидела, чтобы уголки его губ хоть раз приподнялись. Может, у него лицевые мышцы недоразвиты или что-то в этом роде — это многое бы объяснило.

Немного человеческого тепла не ускорит заживление лодыжки, но раз уж это почти единственное мое общение с людьми в последние дни, мне было бы чуть легче не чувствовать себя полной дрянью. Разумеется, он об этом не знает. И вряд ли ему было бы не все равно.

После еще нескольких растяжек мы переходим к платформе BAPS, которая постепенно стала моим личным адом на земле. Лодыжке она не причиняет боли, зато заставляет остро ощущать собственную неустойчивость — точнее, ее отсутствие. Она будто издевается надо мной, потому что я никак не могу удержаться на ней даже пять секунд, хотя две недели назад спокойно ходила на носках. Босиком.

— Можно сменить упражнение? — осмеливаюсь спросить я после десяти минут на этой идиотской платформе, больше не в силах это выносить — без всякого каламбура.

Я слегка сгибаю колени, чтобы не потерять равновесие, и, когда его внимание переключается на это движение, мысленно проклинаю себя.

— Я бы не советовал, — отвечает он, — вам явно нужно поработать над равновесием.

Явно? Явно?

А, вот оно как. Ладно.

Я прикусываю язык, заставляя словесную отповедь захлебнуться еще в горле, и молчу. Битва проиграна. Впрочем, она с самого начала была нечестной.

Да, он физиотерапевт, и да, он знает лучше, но… Всегда ведь есть это «но».

Но ты неудачница.

Но ты сама в этом виновата.

Но ты больше никогда не будешь танцевать так, как раньше.

Но ты никогда не попадешь в TNB*, потому что упустила свой единственный шанс. (*The National Ballet («Национальный балет»)

Но. Но. Но.

Этот список бесконечен и, кажется, никогда не закончится.

В левом ухе начинает звенеть, и все движение в голове будто упирается в красный свет.

Грудь сжимает, воздух словно выкачивают из легких, желудок сводит.

Тошнота накрывает внезапно.

За долю секунды до того, как я теряю равновесие и окончательно порчу себе жизнь, сильные руки сжимают мои предплечья и удерживают меня.

— Мисс Стивенс?

Я знаю этот голос.

Хрипловатый, отдаленный — я уже слышала его раньше.

Я цепляюсь за него дрожащими руками и рваными вдохами, надеясь, что этот звук выведет меня на поверхность.

Глаза у меня открыты, но взгляд расфокусирован, я ничего не вижу.

Ты никогда не восстановишься. Ты больше никогда не будешь танцевать. Все исчезает. Все уходят, потому что ты недостаточно стараешься…

— Слушайте меня, — снова приказывает голос. Туман рассеивается ровно настолько, чтобы я могла послушаться. — У вас кружится голова, но с вами все в порядке.

Кружится голова? Это так называется это ощущение пустоты?

Будто последние несколько минут были всего лишь плодом моего воображения, тьма отступает разом. Зрение снова фокусируется, я различаю ослепительно яркий свет кабинета и реальность обрушивается на меня.

Я