Формула любви для ректора - Ханна Леншер

Вопрос был лишь в одном: почему мысль о его трибунале и поражении вызывала во мне не торжество, а щемящую тоску?

«Физиология, — сердито одернула я саму себя, подхватывая папку с выписками и направляясь к выходу. — Просто дурацкая физиология».

Глава 6. Дамиан

Утро началось с того, что мой кофе оказался подозрительно идеальным. Крепким и черным, без привкуса горелой бумаги. Именно такой напиток я любил пить в пограничном гарнизоне перед вылазкой.

И это стало единственным светлым моментом за весь день.

Я сидел в своем огромном, слишком роскошном для меня кабинете, и сверлил взглядом пустую папку на столе. Еще вчера вечером в ней лежал черновик сметы на модернизацию защитных куполов академии — документ, который я лично составлял три дня, выкраивая золото буквально из воздуха. А сегодня утром папка оказалась пуста. И жалко было не документ, копия имелась, но кто-то рылся на моем столе. Еще и посмел украсть.

Внутренний дракон глухо зарычал, требуя выпустить когти и разорвать глотку первому встречному, но я заставил себя вдохнуть и успокоиться. Я ожидал этого. Политические игры никогда не бывают честными. В академии Крылатого Пламени завелся шпион, который саботировал работу, сливал информацию моим врагам в Совете и методично загонял меня в угол.

Пропажа документов была даже не первым звоночком. Вчера кто-то повредил контур водоснабжения в общежитии, а два дня назад — испортил партию редких реагентов в лаборатории алхимиков. Мелкие пакости, которые складывались в картину тотальной некомпетентности нового ректора.

Откинувшись в кресле, я потер переносицу. Удавка вокруг моей шеи сжималась все туже.

В дверь осторожно постучали, и я поморщился, угадывая, кто там.

— Войдите.

На пороге возникла Мириам, молоденькая ассистентка с кафедры иллюзий. Хоть на ней и была мантия, но вырез платья, казалось, отрицал законы гравитации, а в руках она держала поднос с чашкой травяного чая.

— Доброе утро, ректор, — проворковала она, подходя к моему столу и склоняясь так низко, что я волей-неволей вынужден был оценить открывшийся вид. — Я подумала, после вчерашнего тяжелого педсовета вам нужно успокоить нервы…

— Спасибо, Мириам. Поставьте на край стола, — сухо, не меняя выражения лица, ответил я.

Девица разочарованно надула пухлые губки, но поднос поставила. Ее палец скользнул по моей руке, лежавшей на столе.

— Если вам потребуется что-нибудь еще… Любая помощь… — Ее голос упал до интимного шепота. — Я всегда в вашем распоряжении, Дамиан.

Мой взгляд заледенел. Я ненавидел нарушение субординации подчиненными, а уж когда это делалось так дешево и пошло — тем более.

— Мне потребуется, чтобы вы наконец-то подготовили отчет о расходе визуализирующего порошка за прошлый месяц. Срок к полудню, — отчеканил я, игнорируя ее панибратский тон. — И дверь за собой закройте поплотнее, здесь сквозняк.

Девушка вспыхнула, как маков цвет, торопливо кивнула и обиженно вылетела из кабинета.

Я оттолкнул от себя кружку с травяной гадостью, испытывая острое желание помыть руки. Как же они меня достали! Я любил женщин, но не готовых стелиться ковриком перед положением, силой или деньгами. Они смотрели на меня с обожанием, граничащим с раболепием, предлагали себя открытым текстом, искали поводы остаться наедине, но совершенно не знали, какой я человек... Да и не хотели бы узнать, скорее всего, делали бы это перед любым другим ректором.

И только одна-единственная девушка во всей этой проклятой академии смотрела на меня так, словно я был куском грязи на ее идеальных туфлях.

Лилиан Роузвейл.

Образ этой невыносимой и язвительной ботанички мгновенно всплыл перед мысленным взором. Строгое закрытое платье, копна рыжих волос, стянутых в безжалостный узел, и глаза — пронзительно-голубые, холодные, как лед на вершинах Северного хребта.

Наши ежедневные стычки стали для академии своеобразным реалити-шоу.

Вчера я запретил теоретикам использовать главный полигон для испытания новых щитов, сославшись на то, что их математические конструкты не выдержат даже чиха первокурсника. Лилиан в ответ, не моргнув глазом, публично заявила, что рефлексы студентов, очевидно, обратно пропорциональны их способности складывать двузначные числа, поэтому полигон действительно лучше оставить для базовых физических упражнений.

Она была гениальна, остра на язык, бесстрашна и абсолютно невосприимчива к моему давлению. И это… заводило меня до одурения.

Я не хотел в этом признаваться, гнал эти мысли прочь, заваливая себя работой, но факт оставался фактом. Меня тянуло к ней еще с первой встречи в книжной лавке. В Лилиан был тот самый внутренний стержень, который я так ценил в людях и который напрочь отсутствовал у порхающих вокруг меня девиц. С ней можно было скрестить клинки — пусть и словесные.

А еще я помнил, как она дрожала в моих руках во время вальса на празднике. Лилиан ненавидела меня, но ее тело реагировало так же остро, как и мое. Эта искра ненависти давно переросла в гудящее, напряженное физическое притяжение. Мы оба это чувствовали, и оба яростно отрицали, прячась за баррикадами взаимных оскорблений.

Раздался требовательный, короткий стук в дверь — не чета робкому скребку Мириам.

— Войдите, — гаркнул я.

В кабинет стремительным шагом вошел мой секретарь Финдал.

— Ректор, беда, — выпалил он, забыв о протоколе. — К главному входу только что прибыл экипаж из министерства. Лорд Адам Войссер, член Учредительного совета.

Я медленно выдохнул сквозь зубы. Войссер. Молодой и амбициозный дракон, метивший на кресло в министерстве и идущий по головам. Слизняк в дорогом костюме.

— Цель визита? — Я поднялся из-за стола, накидывая пиджак.

— Внеплановая проверка по факту коллективной жалобы преподавательского состава на… эээ… некомпетентность руководства и превышение должностных полномочий, — отвел глаза Финдал.

Пазл со звонким щелчком сложился у меня в голове. Значит, кто-то все-таки не выдержал моего сокращения квот и побежал жаловаться в Учредительный совет.

Первая мысль, острой иглой кольнувшая мозг, была о ней. Лилиан.

Рыжуля знала устав академии наизусть и в открытую обещала устроить мне проблемы, если я продолжу давить на ее факультет. Неужели она? Неужели за ее гордо поднятым подбородком и честными голубыми глазами скрывалась банальная доносчица, решившая ударить меня в спину бюрократическим клинком?

В груди стало неприятно и холодно. Я мог ожидать подлости от кого угодно в этих стенах, но мысль о том, что Роузвейл написала на меня кляузу, ударила под дых. Она же всегда била в лицо.

— Где он сейчас? — рыкнул я, поправляя галстук.

— В холле южного крыла,