Вера Кауи - Неотразимая

Рассказ Луиса, ее собственные мысли и догадки — все это сложилось в уродливую, мрачную картину. И все же где-то в глубине души она чувствовала подъем, тепло там, где так долго был холод. Ее не бросили. Мать любила ее. И как любила! Она поняла это, чувствовала это, помнила. Ее ум научился не только вспоминать, но и понимать.

Невидящими глазами она смотрела на пылающий солнечный диск, готовый погрузиться в позлащенную черноту моря. Их обеих использовали в своих целях… насильно поставили в неестественное, болезненное положение, надругались над ними и их желаниями, лишили любви и уверенности, которую она дает.

Ей вспомнились слова Дэва, который сказал:

«Чтобы любить другого, нужно сначала полюбить себя». Как это верно. Она себя не любила. Даже не нравилась себе. Он безошибочно вложил свой длинный сильный палец в глубокую трещину посередине, и все раскололось. В ней и впрямь была трещина. Она придумала себя. С начала до конца. Но она была совсем другой. Зеркальное стекло разбилось вдребезги, и она ощутила себя недавно родившейся на свет — розовой, трепещущей. Живой. Теперь она так много видела, чувствовала, понимала. Луис дополнил картину, которую нарисовал Дэв. Она была частью этой картины, изображавшей ее жизнь.

Странно. Теперь она стала уязвимее и вместе с тем сильней. Верно, вся сила в знании. Кому она это сказала? Ах, да, Дану Годфри в первый вечер. И снова ей показалось, что все, что с ней случилось, было предопределено. Что с той секунды, когда она услыхала звон колокола, судьба неотвратимо толкала ее к сегодняшнему дню, не позволяя остановиться и подобрать осколки прежнего «я», которые она роняла по дороге. Она все время чувствовала, что запуталась в паутине, но даже когда ей удавалось увернуться от клейких нитей, она запутывалась в других. Теперь, сидя здесь, она поняла, что липкий смрад остался позади. Ее овевал свежий бриз, она была чистой, полной сил, обновленной.

Она чувствовала, как все ее существо раскрывается навстречу жизни, она погружалась в воды памяти и выныривала из них, понимая, что они несут в себе не только боль и отчаяние, но и исцеление и покой.

Да, нужно ждать. Теперь она может это. Не только может, но и хочет. Дать что-нибудь, отдать все… И не только матери. Время настало. Дэв долго ждал, терпел, старался ее понять. Никогда не упрекал, не торопил.

Когда в Лондоне он предложил ей свою помощь, она попросила оставить ее в покое.

Он подчинился. В самолете, когда ей захотелось обдумать все, что с ней произошло за последние дни, Дэв держался в стороне. Но она все время чувствовала, что он рядом. Даже погрузившись в свои мысли, она ощущала его присутствие, его поддержку.

Он многому научил ее. Для начала — понимать собственное тело. Он пробудил в ней бурную, нетерпеливую жизнь плоти. Даже сейчас, думая о нем, она ощутила это нетерпение. Но это не все. Он научил ее любить не только телом, но и душой. Научил, что давать значит брать. И терпеливо ждал, пока она освоит эту науку. Теперь час пробил. Перед ней — недели ожидания, и ей понадобятся его поддержка, его сила, его непоколебимое доверие.

Внезапно ей захотелось услышать звук его мягкого, глубокого голоса, заглянуть в голубые глаза, почувствовать сильные, крепкие руки. Он долго ждал. И ей нужно сказать ему так много… Она вернулась в машину.

Темное небо было усыпано яркими звездами. Свет фар скользил по деревьям и кустам, выхватывая из мрака сверкающие гроздья цветов. Внезапно на повороте ее нога нажала на тормоз. Прямо перед ней влажно поблескивали резные позолоченные ворота. Старое кладбище.

Она выключила двигатель. Несколько секунд оставалась в машине, затем с решительным видом вылезла, прошла вперед, вернулась и включила фары. На этот раз она взялась за львиные головы, служившие ручками, и толкнула ворота. Они бесшумно распахнулись на смазанных петлях. Перед ней призрачно серела в свете звезд тропинка, терявшаяся в тени деревьев. Немного помедлив, Элизабет двинулась вперед решительным размашистым шагом.

Тишину нарушали только ее шаги. Тропинка спустилась в ложбину, нырнула под сень раскидистых деревьев, и вскоре глазам Элизабет открылся прекрасный парк, с мраморными статуями, надгробьями, изображениями умерших. Когда ее глаза привыкли к темноте, она смогла различить ангелов, резные драпировки и трогательные надписи. Но она искала плоскую мраморную, слегка приподнятую с одной стороны доску с глубоко вырезанными, чтобы их не стерло время, словами:

РИЧАРД ТЕМПЕСТ 1910-1974.

Элизабет долго стояла у могилы. Сначала она чего-то напряженно ждала. Но ничего не случилось. Ее дыхание было спокойным, сердце билось ровно, ноги не дрожали. Ни дурноты, ни паники.

Что ж, подумала она. Я сделала это, хотя и не сразу.

Я здесь. Как и ты. Но твоя сила ушла, тогда как моя…

Она улыбнулась полированной доске.

— Моя сила только начинается, — произнесла она громко.

Ее голос вспугнул птиц, которые, запищав, зашуршали в листве.

— Не знаю, чего ты добивался, — продолжала она спокойно, — но ты потерпел поражение… Я знаю, ты меня видишь… И ты — вернее, то, что от тебя осталось, — уже не пугаешь меня… Мисс Келлер была права: вся сила в знании.

Потом она рассмеялась. Ее ликующий смех прорезал тишину. Последние осколки мертвого «я» отпали, и она была свободна. Свободна… Лежащий здесь человек принадлежал мертвому прошлому. Впереди открывалось будущее. Повернувшись спиной к могиле, она бесстрашно устремилась к нему.

Ньевес смотрела из окна на уезжавшую Элизабет.

Отъехав от дома, машина прошла поворот с такой же самонадеянностью, которой отличалась сидевшая за рулем женщина.

— Ужасная, отвратительная женщина! — Ньевес трясло от возмущения. — Как я ее ненавижу… Она не дождется, чтобы я перед ней лебезила, ловила каждое слово… Я рада, что она не дочь дедушки. Рада! Хоть бы она свалилась в море со своей машиной!

Она присела на подоконник с очередным романом в руках. Это несправедливо, подумала она. Несправедливо. Элизабет и так забрала себе все, а теперь забрала и Дэва.

Взгляд Ньевес упал на обложку книги. Застенчивая девица в воздушном белом платье стыдливо отворачивалась от высокого брюнета, пожиравшего ее страстным взглядом… Дэв. Закрыв глаза, Ньевес привычно погрузилась в грезы наяву.

Она — девушка в белом платье, а Дэв — тот мужчина. Но он уже не только смотрит, он стоит перед ней на коленях, прижав руку к сердцу, голубые глаза полны мольбы: «Ты одна мне нужна, моя дорогая, моя обожаемая Ньевес… Только ты, моя ненаглядная… все эти годы я любил одну тебя, но понял это лишь сейчас… та так красива, любовь моя, моя Ньевес». А Элизабет хватала его за руку, пытаясь оттащить прочь, и тогда он грубо отталкивал ее, и она падала на пол, но он ее не замечал, не слышал ее рыданий, он не сводил глаз со своей драгоценной Ньевес…