Переломный момент - Мэдс Рафферти

Я надеваю наушники: вокруг вовсю судачат обо мне... и Дрю.

Я ценю их поддержку — куда сильнее, чем могут вообразить, — но у тренера Андерсона были все основания лишить меня капитанского звания. Командным игроком я в последнее время не был, а если и заявлялся на лед, то лишь затем, чтобы прочистить желудок после очередных ночных похождений.

Чья-то ладонь опускается на плечо. Я оборачиваюсь, замечая Кирана, в чьих глазах столько тревоги, что я тут же сбрасываю руку.

— Все нормально, — бросив это на прощание, я игнорирую взгляды парней и пересуды о той ошибке, из-за которой не просто пустил жизнь под откос, а погубил брата. Ступая на лед, я надеюсь ощутить хоть что-то, кроме гложущей вины, но, как и в ту ночь, прося брата не умирать, молитвы остаются без ответа.

Пот течет по каждой складке тела. Волосы липнут к лицу, стопы ноют, а легкие горят огнем: сказывается отсутствие тренировок «на земле».

Я так сильно сдал как атлет, что сам поражаюсь масштабам катастрофы. Лишь протрезвев настолько, чтобы прислушаться к собственному телу, я осознал, насколько не в форме, насколько вяло и измотанно играл все это время.

Неудивительно, что тренер вызывал меня на ковер едва ли не каждый день. Дрю пришел бы в в такую неописуемую ярость, что, будь он жив, сам бы меня придушил.

Все разошлись еще час назад, но я по совести не мог покинуть каток. Пожалуй, лучшее, что сделал для себя за те шестнадцать месяцев, что прошли со смерти Дрю, — это остался один и начал методично отрабатывать упражнения, чтобы понять, насколько глубоко пал. Новый сезон стартует через две недели, и меньше всего хочется вдобавок к тому аду, что творится в душе, терпеть еще и нападки прессы из-за никудышной игры.

Черт, в таком состоянии тренер не рискнет поставить меня даже в привычное первое звено.

Спустя три месяца после гибели Дрю летом двадцать третьего года я буквально вынудил Андерсона оставить меня в команде, заставил поверить, что смогу играть как ни в чем не бывало. Это была ошибка. Тренеру хватило всего двух матчей, чтобы понять: мне вообще не следовало возвращаться на лед. Он велел взять годовой отпуск, чтобы пережить утрату, но я до сих пор не справился.

Сомневаюсь, что это вообще когда-нибудь произойдет. Скорбь не признает никаких графиков. Мне и вовсе кажется, что боль не утихает — ты просто к ней привыкаешь.

Излишне говорить, что, советуя «переболеть», тренер явно имел в виду не беспробудное пьянство. Я сам поражен тем, как распорядился своей жизнью. Тот, кем был до смерти Дрю, и тот, кто я сейчас, — настолько разные люди, что больше не узнаю собственное отражение в зеркале.

Я ненавижу то, во что превратился.

Ненавижу то, как выглядит моя жизнь.

И ненавижу осознание того, что во всем виноват я один.

— Кроуфорд.

Женский голос разносится над катком, заставляя меня прервать бег.

Ледяная крошка летит в воздух: я с визгом торможу у борта прямо перед Оливией Фостер, помощником тренера нападающих и главной занозой в заднице. Не потому, что она плохой наставник — как раз наоборот. Уверен, со временем Оливия без труда дорастет до главного. А потому, что — к моему несчастью — не позволяет хоронить чувства в себе.

— Здравствуйте, тренер.

Она скептически выгибает бровь.

— Ты сегодня в кои-то веки трезвый?

Я выдаю натянутую улыбку.

— Уже три дня.

Она склоняет голову, и уголок губ едва заметно ползет вверх.

— Хорошо. Ну и как ощущения?

— Паршиво.

Она коротко и резко хохочет.

— И тебя это удивляет?

— Нет.

А вы как думали, почему я не просыхал?

Кажется, она видит меня насквозь — будто воочию наблюдала, как мысль возникла в голове и там же осела. Оливия прислоняется к борту; мешковатый джемпер с эмблемой «Ледяных Ястребов Колорадо» свисает до середины бедер. Парни в команде частенько обсуждают ее привлекательность, но я никогда не видел в Оливии никого, кроме тренера.

Сегодня она гладко зачесала светлые волосы назад, и команда сразу приготовилась к изматывающей тренировке. Непонятно почему, но зализанный хвост всегда сулит тяжелую пахоту. Дурная примета, не иначе.

— Я вышла не для того, чтобы лезть тебе в душу, — произносит она. — Просто хотела убедиться, что ты в порядке.

Я кошусь на нее.

— С чего вдруг?

Она цокает и отстраняется от борта.

— Идем.

В животе неприятно сжимается, и нехорошее предчувствие не отпускает, пока я следую по туннелю в кабинет. К моему удивлению, там никого нет. Даже не знаю, чего я ожидал, но тревога лишь нарастает.

— Садись, — командует она.

Я действую на автопилоте. Стоит Оливии включить «тренера», и тело послушно подчиняется. И тут я замечаю, к чему она тянется: на аппарате мигает красный огонек.

Я вскакиваю со стула и выпаливаю:

— Нет!

Но уже поздно.

— Элли, он у меня, — Фостер нажимает кнопку, опуская трубку. Уходя, легонько хлопает меня по спине и вполголоса бросает: — Поговори с мамой, Грейсон, пока она окончательно не решила, что потеряла обоих сыновей.

Ее слова набатом бьют в висках, пока из динамика не раздается голос, от которого я бегал все это время.

— Грейсон?

В ушах шумит кровь.

— Привет, мам, — едва слышно шепчу я.

Она судорожно вздыхает. Я кожей чувствую, как мама сглатывает слезы. Горечь, исходящую от трубки, можно едва ли не на вкус ощутить — и именно поэтому игнорировал звонки от них с отцом с самых похорон Дрю.

Как смотреть им в глаза, зная, что лишил их младшего сына?

— Грейсон, милый... — она замолкает; уверен, на языке вертится тысяча вопросов, готовых вырваться наружу. Но в итоге мама лишь спрашивает: — Ты не мог бы приехать домой? На ужин в эти выходные?

Семейный ужин, где на столе будут стоять три тарелки вместо четырех?

Семейный ужин, который закончится мамиными слезами?

Семейный ужин, на котором отец будет сверлить взглядом пустоту там, где обычно сидел Дрю?

Тот самый ужин в гробовой тишине — ведь именно младший брат наполнял дом смехом, светом и жизнью?

Как бы сильно ни любил маму, я не могу на это пойти.

Это меня добьет. Станет тем самым переломным моментом, после которого уже не возвращаются.

Приходится лгать.

— Прости, мам. У нас предсезонные сборы в эти