Барбара Сэмюел - Музыка ночи

Единственное, что осталось Элли после нее, — это коллекция открыток, которые Диана честно посылала домой раз в неделю. Новостей в них было немного, это были просто почтовые отправления из разных мест — Санта-Фе и Сан-Франциско, Атланта и Вашингтон — и полный список маленьких городов по всей стране плюс краткое сообщение, что-то вроде: «Привет. Как поживаете? Я в порядке. Сейчас путешествую с Люком, у него мотоцикл. Целую, Диана».

На Рождество 1968 года Диана неожиданно вернулась домой, беременная и совершенно разбитая. Родители приняли ее, и она оставалась с ними достаточно долго: родила девочку, которой дала дикое имя — Бархатный Закат. Когда ребенку (бабушка перекрестила ее в Элли в честь своей любимой сестры) исполнилось шесть месяцев, непостоянство Дианы снова взяло свое, и она сбежала. Лицо Джеральдины всегда принимало слегка ошарашенное выражение, когда она рассказывала об этом своей внучке: «Она уже, казалось, становилась нормальной молодой женщиной, любящей свою малютку дочь. А потом вдруг, — бабушка щелкала пальцами, — раз, и ее нет».

Во время второго отсутствия Диана не утруждала себя отправкой открыток. О ней ничего не знали до тех пор, пока из Лас-Вегаса не позвонил офицер полиции и не сообщил, что Диана была найдена мертвой в ближайшем лагере хиппи — погибла от передозировки наркотиков.

«Было трудно представить себе, — думала теперь Элли, — что могло удерживать беглянку с развевающимися волосами и в тонкой одежонке в таком городишке, как Пайн-Бенд. Что, спрашивается, привело ее сюда? И что заставило задержаться более чем на три месяца? Очевидно, мужчина».

Элли оглянулась на миссис Нэнс, которая разговаривала по телефону, встала и громко прошептала:

— Миссис Нэнс!

Когда женщина посмотрела на нее, Элли указала на полки, и та энергично закивала.

Старые подшивки обнаружились легко, и, пролистывая страницы, Элли сочинила легенду, которой воспользовалась бы, если бы пришлось объяснять собственные действия: она бы сказала, что родилась в 1968 году и у нее такое хобби — интересоваться всеми событиями этого года.

Газеты были подшиты за каждый год в отдельности. Она вытащила нужную пачку, потом выбрала еще одну из 40-х и вернулась к столу. Миссис Нэнс продолжала «висеть» на телефоне. На долю секунды Элли испытала такое ощущение, как будто кто-то очень сильно предостерегал ее от последующих действий. Может быть, о некоторых вещах лучше не знать?.. А если ее мать стыдилась мужчины, который оставил ее беременной, и сбудутся самые худшие предположения Элли — что Диана была подружкой банды байкеров? Возможно, она никогда не называла имени мужчины, потому что их было слишком много.

Нет! Сердце подсказывало Элли, что это был один-единственный мужчина, удерживавший дикую девчонку на одном месте целое лето. И если она не попытается выяснить, кем был этот мужчина, то до конца жизни будет жалеть об этом. Глубоко вздохнув, она начала читать, зная, что в историческом расследовании никогда нельзя предугадать, где может оказаться настоящий самородок информации.

Главные новости тем летом, казалось, сосредоточились на трех вещах: скандал, связанный с растратой, исчезновение молодой женщины и война во Вьетнаме. Каждую неделю целая страница посвящалась солдатам, служившим в армии — на Окинаве, в Германии или других местах, названия которых она почти забыла. В основном новости поступали из самого Вьетнама: «У Питера Стру опять проблемы с ногами, Джек Маки прислал матери прекрасный шарф из Сайгона».

Сидя в тихом библиотечном зале и ощущая запах пыли, Элли почувствовала, как ее восприятие времени и места странным образом переменилось. Вьетнам был давним событием, печальной, ужасной ошибкой. В отрывочных воспоминаниях он ассоциировался у нее с транспарантами и девушками, которые вставляли в оружейные дула цветы. Но здесь были имена и фотографии парней, моложе ее на десять лет, посылавших письма домой из далеких джунглей своим матерям и подружкам, и газета печатала новости с такой помпезностью, которая скорее подошла бы Второй мировой войне.

Испытывая некоторую неловкость, Элли поставила подшивку на полку вместе с остальными, которые сегодня просматривала. Миссис Нэнс, как будто ожидая ее, взяла со стола тяжелую связку ключей.

— Закончили на сегодня?

— Да, спасибо. Ничего, если я оставлю все это здесь на ночь? Я должна встретиться кое с кем утром, но могу прийти после обеда. Они не помешают?

— Господи, нет, конечно. Можете оставить все хоть на неделю. Никто сюда особо не приходит.

Элли улыбнулась и подняла руку, прощаясь. Спускаясь по железным ступеням, она не могла отделаться от мысли, что же ее хиппующая мамочка делала в городе, который так явно выступал в поддержку войны. Что притягательного она могла здесь найти? Еще одна загадка.

Но этой загадке придется подождать. Вдруг как-то сразу Элли почувствовала, что безумно устала и хочет заняться чем-то другим, не связанным с прошлым, полным тайн. Интересно, есть ли в городке магазин видео, где она могла бы взять напрокат видеомагнитофон и несколько кассет с современными комедиями?

Идея показалась ей гораздо более заманчивой, чем следовало бы, принимая во внимание объем работы, который предстояло проделать. Она заключила договор сама с собой — если она будет работать всю эту неделю по вечерам, то к выходным выяснит насчет видика и устроит себе настоящее воскресенье. Притворится, будто она находится где угодно, только не в сотне миль от дома, в поисках ответов на вопросы, и при этом вовсе не уверена, что хочет их найти.

Когда она впервые увидела его, он смеялся. Что-то в этом звуке задело ее, это был смех, полный неудержимого веселья, чистого удовольствия, такой щедрый, что она немедленно обернулась, чтобы посмотреть, кто может смеяться так самозабвенно.

И когда она увидела его, человека, который так смеялся, сидя в полумраке со своими друзьями, он показался ей таким же золотым, как звук его смеха. Его волосы поймали последний луч заходящего солнца, и красноватые искорки в темноте сверкнули как огонь Волоски на его руках были такого же оттенка, что заставило ее подумать об Адонисе.

Она понимала, что нельзя так глазеть, но почему-то не могла заставить себя отвернуться. Он, должно быть, почувствовал ее взгляд, потому что повернул голову и посмотрел прямо на нее, улыбка все играла на его губах, а потом погасла.

Он быстро отвел взгляд, снова посмотрел на нее, и теперь наступила ее очередь наклонить голову, отвести взгляд, устыдившись, что она посмела даже на одну минуту лишить мир этого совершенного смеха.