Развод. Не время сдаваться - Оксана Рэй

— Здорово, солнышко, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Едем в гробовой тишине, которую заполняет лишь болтовня Поли. — Кто этот тип? — внезапно рубит тишину Сергей. — Я уже сказала. Архитектор. Мы работаем над одним проектом, — отвечаю я, не поворачивая головы, глядя на убегающие за окном фонари.

— Работаете, — ядовито повторяет он. — Трогательно. Он у тебя чуть ли не в волосах копался. Меня буквально трясет от бешенства. — Тебе ли говорить, — шиплю я, бросив взгляд на его профиль. — Ты потерял право меня судить. — Не сужу. Я констатирую факт, — его пальцы впиваются в руль. — Быстро ты утешение нашла. От этих слов у меня перехватывает дыхание. Утешение? Он думает, что это так легко? Просто взять и забыть, как забыл он? — Это не утешение, Сергей, — мой голос вдруг срывается, становится тихим и смертельно усталым. Вся ярость иссякает, оставляя после себя выжженную, пустую равнину. — Это называется “жизнь”. Та, которую я продолжаю без тебя. Что ты думал? Что я лягу и умру от тоски по тебе? Что буду ждать тебя вечно, пока ты не наиграешься? Он тяжело вздыхает, но ничего не отвечает, лишь резко перестраивается, давя на газ. Я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза. Больше нет сил. Ни на что. Я проваливаюсь в какое-то забытье, чувствуя лишь вибрацию двигателя.

Сквозь сон чувствую движение. Тепло на лбу. Я открываю глаза и замираю. Его лицо в полумраке салона сосредоточено. В глазах — та самая, до боли знакомая, хозяйская озабоченность. Та, что обманывала меня месяцами. Я каменею, парализованная этим жестом и предательским воспоминанием. Его ладонь на моей коже. Тепло. Знакомое. Родное. Это осознание обжигает. Я резко дергаюсь, прижимаюсь к холодному стеклу. — Не трогай меня, — выдыхаю я, и голос предательски дрожит.

Ненавижу. Ненавижу его за то, что он сделал с нами. И ненавижу себя за то, что до сих пор не могу остаться равнодушной к его жесту. За то, что мое сердце до сих пор обманывает себя, видя в нем того мужчину, которого больше нет.

Мы едем оставшийся путь в абсолютной, звенящей тишине. Даже Полина притихла.

Машина останавливается у подъезда. Я быстро выхожу, помогая Полине. — Спасибо, — бросаю ему, не глядя, и беру дочь за руку. — Пойдем. — Папа, а ты не поднимешься? — слышится ее голосок, полный наивной, такой разбивающей сердце надежды. — У тебя же там мои игрушки! Я замираю. Внутри все сжимается в ледяной ком. Нет. Только не это. Но он уже выходит из машины, хлопнув дверью. Он открывает багажник, достает пакет с продуктами, куклу и коробку с планшетом. — Поднимусь, — его тон не допускает возражений. — Донесу вещи. — Я прекрасно справлюсь сама, — пытаюсь возразить я, хоть мир плывет перед глазами. — Марина, хватит, — говотрит он тихо, чтобы не слышала Поля. — Ты еле на ногах стоишь. Отнесу все и уйду.

Молча, я разворачиваюсь и иду к подъезду, чувствуя его присутствие за спиной. Оно заполняет все пространство, давит.

В квартире я прислоняюсь к косяку в прихожей, позволяя Полине вбежать в зал. Он заходит следом. Ставит пакеты на пол. И к моему ужасу, закрывает за собой дверь.

— Где градусник? — спрашивает он, снимая пальто и вешая его на вешалку.

На свою, бывшую вешалку. Движение настолько автоматическое, настолько привычное, что у меня перехватывает дыхание. Как будто так и надо. Будто ничего не произошло.

— Где обычно? — Сергей, хватит, — мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. — Я справлюсь. Он проходит мимо меня вглубь квартиры в гостиную, а я следую за ним.

— Градусник, — повторяет он. — Или я сам буду искать. — Да, где обычно. Я сдаюсь. Он идет за аптечкой в ванную комнату. Пока он ходит за градусником, я стою посреди гостиной и чувствую, как мой дом снова заполняется им. Его энергией, его запахом. Это невыносимо. Он возвращается, вручает мне градусник. Я молча ставлю его под мышку и отвожу взгляд. Сдаюсь. Унизительно. Чувствовать себя ребенком, о котором вынужден заботиться взрослый, которому ты уже не нужен. Пока я тут жду, он осматривает квартиру. Его взгляд скользит по полкам, по столу. Он замечает вазу с теми алыми розами. Они уже начали вянуть. Его губы на мгновение сжимаются.

— Не выбросила значит, — еле улавливаю его голос. Разве я могу поступить так с цветами.

— Тебе нужно переодеться, — говорит он, его взгляд скользит по мне. — Где твой свитер? Тот самый свитер. Тот, что он назвал “растянутым” и “дурацким” в кафе. Тот, что я… Я смотрю ему прямо в глаза. Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

— Я его выбросила, — говорю ровным, безжизненным голосом.

Он замирает. Смотрит на меня, и я вижу, как в его взгляде что-то меняется. Я избавилась от него. Так же, как он избавился от нас. — Спасибо за помощь, — вынимаю градусник и смотрю на него. Тридцать семь и восемь. Противная температура, от которой ломит суставы и гудит голова. Сергей забирает прибор, смотрит то на меня, то на него. — Теперь ты можешь идти. Мы справимся. Думаю, тебя ждут дома. Я вижу, как он хочет что-то сказать. Как его рука с силой сжимает стекло, что, кажется, оно треснет. Но он просто кивает. Коротко, резко. Без слов. Кладет градусник в коробку. Разворачивается и идет к выходу, я следую за ним. Его шаги гулко отдаются в прихожей. Надевает ботинки. Тянется к замку. И тут из комнаты вылетает Поля. Не идет, а именно вылетает, как маленький ураган в носках с котятами. — Папа, ты куда? — в ее голосе паника, граничащая со слезами. Она вцепляется в его брюки мертвой хваткой. — Ты же не уходишь? Ты обещал, что с планшетом поможешь! Приложения установишь! Сергей замирает. Его спина напряжена. Он медленно поворачивается, и его взгляд устремлен сначала на меня, а потом опускается на дочь. Его рука на мгновение застывает в воздухе, и только потом он осторожно кладет ее Поле на голову. — Поля, папе нужно... — Нет-нет-нет! — она трясет головой, и крупные слезы катятся по ее щекам. — А еще ты обещал достать со шкафа куклу! Ты достанешь? Ты же сильный! Мамочка, ну скажи ему, пусть достанет! Я открываю рот, чтобы сказать “нет” и прогнать его, чтобы восстановить хрупкие границы этого дома. Но я вижу ее лицо. Заплаканное, искреннее. Если я сейчас залезу и достану с верхней полки эту дурацкую