Кофе, кот и Воронцов - Лиля Брук

Мой флигель был не комнатой, а небольшим, но абсолютно самостоятельным домиком. Низкие потолки, массивная кровать с горой подушек, печь-голландка, уже отдавшая первый жар, и моё любимое окно - с видом не на улицу, а на заснеженный сад и дальний лес. Здесь всё было знакомо до боли: трещинка на потолке, форма которой напоминала Италию, скрип третьей ступеньки на лестнице на второй этаж (где был только пустой чердак для хранения), особый запах - сушёных яблок, воска и покоя.

Я вытряхнула вещи. Чёрный джемпер, свитер, тёплые штаны. Блокнот, карандаши, книги. И папку с диссертацией. Я положила её на стол, но не открыла. Она была просто фактом моего другого мира, лежащим на поверхности этого.

Канун Нового года я провела в долгом, бесцельном шествии по городу. Я зашла в музей, поздоровалась с Татьяной Петровной, смотрительницей, которая вязала у печки и лишь кивнула мне: «В зале археологии новая витрина, смотри». Я посмотрела - новые находки из кургана под Вересовом, простые железные ножи и пряжки. Жизнь, которую не изменить временем.

Купила «У Евгения» свечей (Марья Семёновна любила, когда в сочельник в окнах флигеля горит свет), и баночку клюквенного варенья.

Прошла по Торговым рядам. В кафе «У Василисы» пахло блинами и корицей. Художник-кузнец Дмитрий, бородатый великан, ковал что-то на заднем дворе, звон металла разносился по морозному воздуху чистым, честным звуком.

Я поднялась на колокольню церкви (сторож, дед Архип, узнал меня и махнул рукой: «Иди, иди, только дверь закрой»). Оттуда, с высоты, Вересов был как расписная шкатулка, аккуратная, законченная, цельная. И я чувствовала себя частью этого пейзажа. Не чужой, не беглянкой. А просто человеком, который знает это место и которого здесь знают.

Вечером я пришла в дом к Марье Семёновне, как и обещала. Мы лепили пельмени. Не для праздника, а просто так - потому что это было дело, которое не требовало слов. Мука, фарш, лёгкий шум радио, доносящий из кухни старые советские песни.

- Он вернулся, тот человек, - сказала я вдруг, выдавливая краешек пельменя. Я не называла имён, а она никогда не и спрашивала.

Марья Семёновна не подняла глаз от своего аккуратного ряда.

- Ты испугалась?

- Нет. Обиделась. На себя. И… на его сына. Запуталась.

- Запутаться - не грех. Грех - в узле затянуться и сгнить. Режь, коли режется.

Её «режь» было не про ножницы. Это была её жизненная философия, выстраданная и простая.

- Не знаю, что резать.

- Тогда не дёргайся раньше времени. Всё равно жизнь сама покажет, где правда, а где нет. Только вот что, Алиса, - она, наконец, подняла на меня взгляд, и в её тёмных, как спелая черника, глазах была тихая, несокрушимая сила. - Не отдавай прошлому власть над собой. Оно уже прошло. А ты осталась. И не просто осталась - выстояла. Выучилась. Своё место нашла. Сильной стала. Так и помни об этом.

В половине двенадцатого я вернулась в свой флигель. Зажгла все свечи, расставила их на подоконнике. Открыла форточку. С площади доносилась музыка - местный ансамбль «Вересяночка» заводил «Катюшу». Смех, приглушённый морозом. Простая, немудрёная радость.

Когда часы на колокольне начали бить полночь, я не стала поднимать бокал. Я встала посреди комнаты, в кругу свечного света и треска поленьев в печи, и просто… выпрямилась. Расправила плечи. Глубоко вдохнула воздух, пахнущий яблоками и снегом. Мне нечего было загадывать и не о чем просить. Всё самое важное у меня уже было: место, куда можно вернуться, люди, которые меня ждут, и силы начать всё заново. А значит, этого года не нужно было бояться.

Проснулась я от тишины. Не той, что была вчера, а особой, новогодней - уставшей, довольной, сытой. Мир за окном был ослепительно белым.

Я надела валенки и вышла в сад. Прошлась по своим следам от вчерашнего вечера, потрогала покрытую инеем ветку рябины. Потом взяла лопату и расчистила дорожку к колодцу-журавлю. Просто потому, что хотелось сделать что-то простое, полезное, осязаемое.

День прошёл в чтении у печки и в долгом, молчаливом чаепитии с Марьей Семёновной на кухне главного дома. Мы говорили о книгах, о том, как зимуют птицы, о предстоящем празднике Крещения и прорубях на реке. Ни слова об университете. Это был договор. Здесь я была не аспиранткой Кольцовой, а просто Алисой. И этого было достаточно.

2 января. Перед отъездом, я поднялась на свою точку - на крыльцо флигеля. Марья Семёновна вышла проводить, сунув мне в руки узелок с пирогами «на дорогу».

- Возвращайся, коли чего, - сказала она просто. Не «приезжай», а «возвращайся». И в этом было всё.

- Спасибо, баба Маня, - сказала я, и это имя сорвалось с губ само - тёплое, почтительное, домашнее. Я так её никогда не называла.

Она кивнула, будто так и должно быть.

На автобусной станции я обернулась. Улица Первомайская вела вглубь города, к площади, к церкви, к флигелю с тёплыми окнами. Я не чувствовала себя сбежавшей. Я чувствовала себя… пополнившей запасы. Как будто я зашла в тихую, надёжную крепость, где меня знают и принимают любой, и вышла оттуда уже не сломленной, а просто отдохнувшей.

В кармане пальто лежал билет назад. И блокнот с диссертацией в рюкзаке вдруг не казался тяжкой ношей. Он казался моим делом. Моей войной, которую я выбрала сама. И теперь, после этой передышки в Вересове, в городе, который был мне почти домом, я была готова вернуться и вести её. Уже не от страха или обиды. А потому что это была моя территория. И пора было её отстаивать.