Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Одна ступень.

Вторая.

Третья.

Не упасть бы. Было бы очень эффектно: женщина гордо уходит от мужа и тут же катится вниз вместе с зайцем, колготками и остатками достоинства.

У подъезда такси мигнуло фарами. Водитель вышел, увидел нашу процессию и слегка напрягся. Ну да, понимаю. Ночь, женщина с детьми, сумками, соседка в халате, где-то сзади муж и свекровь. Не поездка, а начало криминального подкаста.

— Это мы, — сказала я. — До Садовой, сорок два.

— Помочь? — спросил водитель.

— Помогите сумку в багажник, пожалуйста.

Он молча взял сумку. Хороший мужчина. Не спрашивает, не оценивает, просто кладет сумку в багажник. В эту минуту он был лучше половины моих родственников по браку.

Лидия Павловна передала мне рюкзак.

— Позвони матери, как доедете, — строго сказала она. — И мне потом тоже можешь. Если что. Я всё видела.

— Спасибо вам.

— Да ладно, — буркнула она. — Женщина женщину должна понимать. А мужики… — она посмотрела куда-то за мою спину и махнула рукой. — Бог им судья, а иногда и алименты.

Я всё-таки усмехнулась.

Очень странно. Кажется, я даже ночью ухода от мужа умудрилась найти человека с чувством юмора. Может, вселенная не совсем против меня.

Я усадила Соню в машину, пристегнула, потом Даню. Сама села рядом с ними сзади. Заяц оказался у меня на коленях. Пакет с колготками у ног. Телефон в руке. Сердце где-то в горле. Водитель сел за руль.

И тут Максим подошел к машине.

Я не успела закрыть дверь.

Он наклонился.

— Алина.

Я посмотрела на него снизу вверх. Не очень выгодная позиция, честно говоря. Женщина, уходящая от мужа, должна стоять на вершине лестницы в красивом пальто, чтобы ветер развевал волосы. А я сидела в такси, прижимая к себе плюшевого зайца, и пыталась не наступить на пакет. Но что есть, то есть. Жизнь опять отказалась быть кинематографичной.

— Что?

— Не делай глупостей. Утром я приеду.

— Не надо.

— Я приеду, — повторил он.

— Тогда я попрошу маму не открывать.

Он усмехнулся.

— Думаешь, это решит проблему?

— Нет. Но даст мне поспать.

Он смотрел на меня долго. В глазах у него было что-то новое. Не раскаяние. Не любовь. Не страх даже. Скорее злость человека, у которого вдруг из рук выдернули вещь, давно считавшуюся его собственностью. И эта вещь, зараза такая, еще и заговорила.

— Ты пожалеешь, — сказал он тихо.

Я кивнула.

— Возможно.

Он явно не ожидал такого ответа.

А я и правда, возможно, пожалею. Завтра, когда дети проснутся не дома. Когда надо будет думать о деньгах. Когда мама спросит, что дальше. Когда я пойму, что у меня нет работы, нет накоплений, нет нормального плана, зато есть двое детей, сломанный брак и дорожная сумка, в которую я почему-то положила летнюю панамку. Конечно, я могу пожалеть. Я же не героиня из камня, а женщина с нервами, страхами и просроченной тушью в косметичке.

Но если я останусь, я пожалею сильнее.

— Закрой дверь, Максим.

Он не сразу, но отступил.

Я закрыла дверь сама.

Машина тронулась.

Соня через минуту уснула, положив голову мне на бок. Даня смотрел в окно. Я тоже смотрела. На темные дома, редкие фонари, мокрый асфальт, в котором отражался город. Москва ночью была красивая и чужая. Впрочем, моя собственная жизнь сейчас тоже была чужая. Я ехала по ней, как по незнакомому району, без навигатора, с двумя детьми и надеждой, что где-то впереди есть место, где можно выдохнуть.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Максима.

Я не хотела читать. Правда не хотела. Но палец сам скользнул по экрану. Женская воля — странная штука. Мужа бросить могу, сообщение не открыть — нет, слишком сложно.

«Ты ведешь себя как ребенок. Завтра поговорим. И не вздумай подавать на развод. Я не позволю тебе ломать детям жизнь».

Я прочитала один раз.

Потом второй.

Потом выключила экран.

Даня повернул ко мне голову.

— Мам?

— Мм?

— Мы правда будем жить у бабушки?

Я посмотрела на сына.

— Пока да.

— А потом?

Хороший вопрос. Очень взрослый. Из тех, на которые у матери должен быть мудрый ответ. Желательно с планом, сроками, финансовой подушкой и уверенностью в голосе. У меня из всего этого была только подушка. И то дома у мамы, на старом диване.

— Потом разберемся, — сказала я.

Даня кивнул.

— Ты не возвращайся, ладно?

Я застыла.

— Что?

Он снова посмотрел в окно.

— Не возвращайся к папе. Если тебе там больно.

Я почувствовала, как глаза сразу наполнились слезами. Предательски быстро. Вот не было, и пожалуйста. Организм, конечно, удивительный. Слезы в критических моментах подает без задержек, как горячую воду в хороших отелях.

— Ладно, — сказала я хрипло. — Не вернусь.

И впервые за всю ночь это прозвучало не как угроза, не как порыв, не как попытка доказать что-то Максиму или свекрови.

Это прозвучало как обещание.

Мамин дом встретил нас светом в кухонном окне. Желтым, теплым, настоящим. Не дизайнерским, не продуманным, не дорогим. Просто свет. На крыльце стояла мама в пуховом платке поверх халата и зимней куртке, накинутой кое-как. Волосы у неё были растрепаны, лицо бледное, но когда она увидела нас, сразу спустилась с крыльца.

— Господи, мои хорошие.

И вот тут я всё-таки сломалась.

Не красиво. Не тихо. Не женственно. Просто всхлипнула, как маленькая, и мама обняла меня вместе с Соней, зайцем, пакетом колготок