Доктор Пышка для бандита. Я тебя не отпускал! - Дана Блэк

И ведь он всегда таким был, даже когда носил кожаные куртки, пропахшие табаком и девчачьими дешевыми духами...

— Куда мы едем? — опомнилась, когда Дагаев свернул к знакомым воротам.

— Сама не узнаёшь?

— Это… это наша школа.

— Она самая. Давно здесь была?

— Очень давно...

Он притормозил у ворот. Открыл мне дверь и помог выбраться из машины. Толкнул калитку и посторонился:

— Проходи, Малышкина.

— В одиннадцатом классе, помню, вы на этих воротах висели и не давали в школу зайти. Требовали пароль, и на каждую девчонку пялились, и в след свистели.

— Было дело.

Он хмыкнул. Рядом со мной зашагал по школьному парку. Луна освещала старые тополя, спортивную площадку с новыми воротами, крыльцо с горящим фонарём. Школа жила своей ночной жизнью — в каморке охранника слева от входа горел свет.

— И зачем мы здесь? — спросила, поёживаясь от ветра.

— Хочу кое-что тебе показать.

— А как это связано с Антоном?

— Увидишь.

Мы обогнули здание и вышли к теплице — старенькой, но ухоженной. Стеклянные стены, металлический каркас. Внутри горел тусклый свет — работал какой-то обогрев для рассады.

— Заходи, — Дагаев открыл дверь.

Внутри было влажно. Пахло землёй, рассадой, чем-то зелёным. Стеллажи с горшками, старый инвентарь в углу. Вдоль стен — деревянные скамейки.

— Помнишь? — спросил он. — Здесь ты возилась весь выпускной класс. Каждую перемену.

— Да, но при чем тут... — обернулась и осеклась, наткнувшись на его черный, блестящий взгляд.

Внутри все сжалось от какого-то острого прдевкушения.

— Про Антона ты меня обманул, — выдохнула.

— Ну разумеется, Малышкина, — Арс ухмыльнулся и шагнул на меня.

Я попятилась.

Сердце забилось сильнее.

— Минет мне делать ты отказалась. Сказала, что я первый должен тебя приласкать, — он надвинулся. — Языком. Здесь нам точно никто не помешает.

Он прижался ко мне всем телом — горячим, твёрдым. Мужские руки легли на мои бёдра. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его возбуждение, его абсолютную уверенность в том, что я не откажу.

И, проклятье, коктейль из моих прошлых чувств на меня обрушился, здесь, в этом месте...

— Постой!

Ноги сами подогнулись, когда он толкнул меня на лавку, я на лопатки упала.

И вздрогнула, когда Дагаев рывком задрал на мне платье.

Его руки на моих бедрах, горячие и широкие ладони.

Я зажмурилась.

Я должна его остановить, оттолкнуть, убежать вон отсюда и выкинуть из головы. Но в ушах звучали слова подруги, ее убеждения, что даже если это одна ночь всего, она того стоит, эта мысль в голове засела, и не прогнать ее. Обида из прошлого с каждой секундой сильнее меркла, блекла, из памяти стиралась с каждым движением его рук...

И я не двигалась.

Боже, меня давно не обнимали так горячо!

Его пальцы — грубые, тататуированные скользнули под резинку трусиков.

Я вздрогнула.

Дагаев поднял на меня глаза — в полумраке теплицы они казались чёрными, бездонными.

— Не надо стесняться, Малышкина, — усмехнулся он хрипло. — Ты шикарная женщина. И я сделаю тебе хорошо.

— Я не…

— Смотри на меня, — потребовал Дагаев. — Хочу видеть, как ты таешь, пампушка.

Он стянул трусики ниже одним движением, резким, но не грубым. Ткань скользнула по бёдрам, упала к коленям, потом к щиколоткам. Я почувствовала прохладный воздух на коже — и тут же его горячее дыхание.

Что я творю...

Во всем теле трепет, дрожь бежит, и в руках слабость...

Ах.

Широкие, сильные ладони обхватили мои бедра. Пальцы вдавились. Я ощутила себя такой… женственной. Не толстой. Не пышкой. А желанной. Женщиной, перед которой на коленях стоит властный мужчина и смотрит на неё снизу вверх с таким голодом, что внутри все переворачивается, яркими осколками, как в калейдоскопе.

— Холодно, Лина? — спросил он и пальцем провел по внутренней стороне бедра. От касания этого пробежала дорожка мурашек. Дагаев хмыкнул: — Сейчас тебе станет горячо.

Он наклонился и коснулся губами бедра— сначала левого, потом правого. Медленно. Нежно. На вкус пробуя. Я вцепилась пальцами в его плечи, обтянутые черной рубашкой.

— Какая ты мягкая, — прошептал он, проводя языком по коже. — Сладкая. Я так и знал.

— Ничего не говори, — взмолилась. Я краснею, мне уже жарко, и его голос низкий напоминает мне где я, и на что согласилась. Разум до сих пор с желанием торгуется, и мысль еще звенит внутри, что нужно остановиться, пока не поздно...

— Ну ты же сама хочешь, чтобы я это сделал, — его взгляд из-под бровей чарующий, пронзительный, — ты сама попросила.

— Замолчи и продолжай, или я встану и уйду! — я приподняться попыталась.

— Никуда ты уже не уйдешь, Малышкина, — он усмехнулся и одним движением уложил меня обратно на лавку. — Ты хочешь меня.

Дагаев снова наклонился — и его язык коснулся меня там, между ног.

Там, где ни разу не касался Антон, так влажно и ласково.

Я вскрикнула. Негромко, сквозь зубы, но он услышал.

— Тише, — прошептал Дагаев, не отрываясь. — Ты же не хочешь, чтобы нас тут засткукали.

Он начал медленно, лениво, как будто пробовал меня на вкус — горячим, влажным, настойчивым языком выводить узоры. Я закусила губу, чтобы не застонать. Пальцы вцепились в его волосы — короткие, жёсткие, пахнущие дорогим шампунем. Он рыкнул — низко, довольно — от моего прикосновения.

— Да, — выдохнул он мне в кожу. — Будь собой. И забудь про стыд, пышка. Отдайся чувствам.

Я прикрыла глаза. Он ускорился. Язык двигался уверенно, умело — кругами, нажимами, то глубоко, то поверхностно, дразня. Внутри меня разгорался пожар. Жар поднимался от живота к груди, к горлу, к щекам.

Он был настойчив.

И мозг сказал мне пока!

Он в меня проникал и выскальзывал, и порочные звуки заполняли паузы, в воздухе висел этот запах — похоти, желания, и я с каждой секундой удалялась от реальности. Каждое движение его языка впитывала.

— Нравится? — дыханием он опалил набухшие складки.

— Пожалуйста...

— Пожалуйста что? — его губы скользнули выше, он поцеловал живот. И снова спустился ниже пупка, ещё ниже. — Скажи.

— Еще, — попросила и сама невольно подалась бедрами навстречу его губам.

— Конечно, получишь еще, — Дагаев хмыкнул, — а обещал тебе оргазм. И ты его испытаешь.

Он снова приник ко мне губами — на этот раз жадно, голодно, без нежности. Язык врывался в меня и выскальзывал, широкими влажными мазками захватывал губы и поднимался к ноющей горошинке. Я запрокинула голову, ударилась затылком о стеклянную стену. Холод стекла и жар его рта — это сводило с ума.

— Такая мокрая пышка. Вся горишь.

— Заткнись, Дагаев…

— Арс, — поправил он. — Будь уважительнее, Лина. Особенно когда