Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— Рецепты создавались в период брака.

— Тесто тоже поднималось в период брака. Ты теперь будешь претендовать на дрожжи?

— Не язви.

— А ты не кради.

Он молчит. Дышит тяжело. Я уже знаю это дыхание. Так он злится, когда не может сразу продавить. Раньше после такого дыхания я обычно уступала. Не потому, что соглашалась. Потому что хотелось закончить ссору, сохранить вечер, не портить Алисе ужин, не слушать потом ледяное молчание. Сколько женщин годами уступают не из слабости, а ради тишины, за которую потом платят собой.

— Марина, — говорит он тише. — Ты сама довела до этого.

Вот она. Родная песня. Даже мелодию менять не надо.

— Я довела тебя до того, что ты перевел деньги на фирму любовницы и вынес из пекарни документы?

— Ты начала войну.

— Нет, Олег. Я застала тебя на поле боя, где ты уже расставил стулья, пригласил Веронику и подписал платежку.

— Ты выставила меня перед людьми.

— Ты сам пришел с ней в мою пекарню.

— Нашу.

— Вот это и выясним.

Он резко выдыхает.

— Ты пожалеешь, если пойдешь до конца.

Я смотрю на темное окно кухни. В стекле отражается женщина в домашнем кардигане, с убранными волосами, без макияжа, с уставшим лицом и злостью в глазах. Никакая не героиня обложки. Просто женщина сорока пяти лет, которой надо открыть пекарню через два часа и не дать мужу украсть дело жизни. Ничего романтичного. Зато честно.

— Олег, — говорю. — Я уже жалею. Но не о разводе.

Отключаюсь.

Через десять минут приходит сообщение от Алисы.

«Мам, я не сплю. Папа мне написал, что ты хочешь посадить его из-за денег. Это правда?»

Сажусь прямо на кухонный стул.

Вот и дочь.

Олег уже работает по всем направлениям. Мужчины, которые выводят деньги, очень любят обвинять женщин в том, что они слишком жестко защищаются. Особенно перед детьми. Даже если дочери девятнадцать, она все равно ребенок, когда родители начинают делить жизнь на куски.

Пишу:

«Я не хочу никого посадить. Я хочу вернуть деньги, документы и остановить незаконные действия. Папа перевел крупную сумму на фирму Вероники без моего согласия. Сегодня поговорю с юристом и бухгалтером. Тебе не нужно выбирать сторону. Но я не буду молчать».

Отправляю.

Алиса звонит сразу.

— Мам.

Голос хриплый. Не спала. Моя девочка, которая в три года требовала читать одну и ту же книжку про медвежонка, теперь в другом городе ночью разбирается, кто из родителей врет про деньги. Отличное достижение семейной педагогики.

— Я здесь.

— Он правда перевел ей деньги?

— Да.

— Сколько?

— Три миллиона двести.

Молчание.

— Папа совсем?..

— Алиса.

— Я не буду материться. Я просто уточняю состояние его мозга.

— Состояние спорное. Юрист разберется.

Она тяжело дышит в трубку.

— Он написал, что ты с Лавровым все это заранее подстроила.

Вот это уже даже не смешно.

— Конечно. Мы с Андреем двадцать пять лет готовили спецоперацию: дождаться, пока папа изменит с Вероникой, выведет деньги и украдет блокнот, чтобы эффектно зайти в мою пекарню с багетом.

— Мам.

— Что? Версия у папы такая, что без хлеба не сходится.

Алиса внезапно фыркает. Коротко, устало. И мне становится легче. Если дочь еще может фыркнуть, не все потеряно.

— А Лавров правда там был?

— Да.

— Тот самый? С универа?

— Да.

— Который тебе когда-то помогал с дипломом, а папа злился?

Я замираю.

— Ты это помнишь?

— Мам, ты сама рассказывала. И бабушка говорила, что «надо было за спокойного выходить, а не за красивого с амбициями».

Моя мама. Царствие ей небесное, но язык у нее был как нож для хлеба: вроде бытовой предмет, а режет отлично. Она правда не любила Олега первые три года. Потом смирилась, потому что я была беременна Алисой и счастливая, а с беременными счастливыми женщинами спорить бесполезно. Они все равно верят, что любовь победит. Иногда побеждает. Иногда любовь через двадцать два года выводит три миллиона на Веронику.

— Лавров помогает с юристом и управляющей компанией, — говорю осторожно.

— Понятно.

Вот это «понятно» мне не нравится. В нем уже есть девятнадцатилетняя дочь, которая быстро складывает детали.

— Алиса.

— Я ничего не говорю.

— Ты сейчас громко ничего не говоришь.

— Мам, я взрослая. Я понимаю, что после развода у людей бывает личная жизнь.

— У меня пока не после развода. У меня первые сутки юридического пожара.

— А у него?

— У него багет.

Дочь молчит секунду, потом снова фыркает.

— Ладно. Я не буду лезть. Но если папа будет мне писать гадости про тебя и Лаврова, я отвечу.

— Вежливо.

— Как получится.

— Алиса.

— Мам, я твоя дочь. У меня характер по наследству. Спасибо за генетику.

На этом спорить трудно. Характер у нее мой. Острый, иногда неудобный, но уже спасал ее от плохих подруг, ленивых парней и преподавательницы, которая пыталась повесить на нее чужой проект. Пусть спасает дальше. Только не ценой ее нервов.

— Я люблю тебя, — говорю.

— Я тебя тоже. И мам?

— Да?

— Пекарню не отдавай.

Вот тут в горле встает ком.

— Не отдам.

После разговора я иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Смотрю в зеркало. Кожа уставшая, глаза красные, носогубка стала глубже, чем была вчера. Ничего. Мне сорок пять. Я не обязана выглядеть свежей розой после ночи с полицией, финансовым выводом и угрозами. Более того, если бы выглядела, это было бы подозрительно.

Наношу крем, убираю волосы, надеваю темные брюки, белую рубашку и удобные ботинки. Платье сегодня не мое оружие. Сегодня мое оружие — документы, камеры и способность не убить никого