Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Пока домывала, он успел устроиться за ноутбуком. Ставлю ложку и подхожу: ну, теперь-то начнём? Данила показывает формулу, приходится вглядываться. Вчера ведь вместе решали, почему я не помню?

Сажусь ближе, чем нужно. Колени почти касаются. Он не отодвигает стул. Я тоже. Под столом тепло от его ноги. Думаю о формулах. Думаю о его бедре. Пишу цифры криво.

До семи разбираем замечания. Данила заговаривает о другом, я возвращаю его к формулам.

Темнеет. В автобусе плачу у окна. Соседка молча протягивает салфетку. Не могу даже выговорить спасибо, только киваю.

Дома мама спрашивает, устала ли я.

— Немного. Сегодня много задач.

Она гладит меня по плечу. Я быстро накрываю ее руку своей, чтобы не заметила дрожь.

Отправляю Елене Петровне проект: «Разобрали ошибки. Данила понял». Заменяю «понял» на «решил». Завтра просить денег.

Потом пишу Лене: «Я дома».

Ответ приходит сразу: «Я ждала».

Я перечитываю эти два слова, пока телефон не гаснет.

Через минуту экран загорается снова. Алекс отметил меня в студенческом канале. На снимке пять чашек и моя раскрытая папка. Подпись: «Подготовка к экзаменам. Полный пансион».

Лица нет. Всем и так понятно.

Сохраняю фотографию. Приближаю край стола.

На листе под чашкой видна моя фамилия. И вторая страница договора, которую я доставала показать время занятий.

Та самая страница, где указан мой домашний адрес. Кладу телефон экраном вниз. Завтра снова четыре часа. И я снова поеду.

Я дважды проверяю входную дверь.

Потом возвращаюсь в комнату, увеличиваю фотографию еще раз. Номер дома читается отчетливо. Квартира тоже. Под публикацией уже спрашивают, далеко ли ехать от университета.

Пишу администратору канала. Отправляю снимок куратору, хотя почти полночь. Наконец открываю переписку с Данилой.

«На фотографии мой адрес. Там живет мама. Удали».

Он читает сразу.

«Я не выкладывал».

От злости перестаю попадать по буквам.

«Снимали у тебя. Твои друзья».

Несколько минут ничего не происходит. Потом фотография исчезает. Вместо нее появляется такая же, только край стола обрезан.

Данила пишет: «Все».

Смотрю на это короткое слово. Ему хватило одного сообщения, чтобы убрать адрес. Вчера он мог так же убрать все остальное.

Одно «Все» — и под рёбрами глупый тёплый удар. Ненавижу, что даже злость на него включает тело.

На мамин кашель выхожу в коридор. За дверью скрипит кровать, потом тихо. Берусь за ручку, но не открываю: только разбудила бы. Стою ещё немного и слушаю.

Администратор прочитал и не ответил. Зато под фотографией новые комментарии: кому-то не хватило обрезанной части. Сохраняю и это. На кухне заряжается мамин телефон. Открываю настройки, нахожу запрет незнакомых звонков и держу палец над переключателем. Из клиники ведь тоже звонят с разных номеров. Возвращаю всё как было.

Кладу телефон. В тёмном стекле отражаются мамины тапочки под столом. До этого вечера хотя бы здесь не было чужого смеха.

Теперь даже дверь не помогает.

Прошу соседку утром заглянуть к маме. Она обещает суп. Спасибо. Про университет рассказать не получается: стираю начатое сообщение.

До утра дремлю у себя с телефоном в руке.

Во сне его рот близко, как в пустой аудитории. Просыпаюсь с горячим лицом и сухими губами. Стыдно даже в темноте.

В четверг надеваю темную юбку до колен и белую блузку. Вчера Данила велел выглядеть прилично. Я долго стою перед зеркалом, пытаясь понять, сама ли выбрала эту одежду. Потом переодеваться уже некогда.

Блузка тонкая. Если будет смотреть — увидит. Знаю и не меняю. Застёгиваю пуговицу у горла до упора. Пульс бьётся в пальцах.

Мама замечает синяки под глазами.

— Опять ночью училась? — мама тревожно всматривается в моё лицо.

— Да, — отвечаю, опуская голову к сумке.

Она кладет мне в сумку яблоко. Руки у нее тонкие, ногти неровно подстрижены. Раньше мама каждое воскресенье делала маникюр под какой-нибудь старый фильм. Теперь ей трудно долго сидеть, наклонившись.

В автобусе приходит ответ куратора: «Сохраните исходную публикацию. Сегодня зайдите после занятий».

Следом сообщение Данилы: «Перед первой парой. У библиотеки».

Я пишу: «Что тебе нужно?»

«Поговорить про твою жалобу».

От его имени снова тепло в груди. Злость сверху. Тело не выбирает очередь.

Он ждет возле ячеек для сумок. Здесь тихо, за стеклом библиотекарша расставляет журналы. Мне становится немного легче: хоть кто-то рядом.

Смотрю на руки раньше лица. Потом на рот. Потом заставляю поднять глаза. Джинсы сидят низко. Не смотрю туда. Смотрю.

— Адреса больше нет, — говорит Данила вместо приветствия.

— А у тех, кто сохранил? — спрашиваю; от бессонной ночи голос хриплый.

— Да кому он нахер сдался? — Данила раздражённо отмахивается.

Я показываю ночной комментарий про дорогу от университета. Он читает, поджимает губы.

— Это шутка.

— Пусть пошутят про твой дом.

Он убирает мою руку с телефоном. Не сильно. Так, словно я мешаю ему пройти.

Кожа к коже. Коротко. Жар от запястья вверх. Отдёргиваю слишком поздно: он уже почувствовал, как я вздрогнула.

— Куратор вчера устроила нам разбор. Сегодня опять пойдешь?

— Пойду.

— Упрямая.

Достаю две книги, которые собиралась сегодня вернуть. Из одной выглядывает наша с мамой фотография. Море, два года назад. Засунула вместо закладки и забыла. Теперь вытаскиваю, пока не загнулся край.

Снимок скользит на пол. Данила поднимает раньше меня.

— Отдай.

Он держит снимок. Мама там прикрывается от солнца рукой, смеётся, ветер надувает рукав. Я рядом, загорелая, навалилась ей на плечо. Тогда можно было так обнимать её, не спрашивая, не больно ли.

— Ольга Викторовна почти не изменилась.

— Сейчас изменилась. Отдай, пожалуйста.

Он поднимает глаза.

— А мне что?

Не понимаю. Протягиваю ладонь увереннее.

— Это моя фотография, — повторяю, уже не скрывая дрожь.

— Вижу, — он усмехается, отводя руку от моей ладони.

Он держит ее за угол. Мне страшно дернуть: надорвется. От этого простого страха становится стыдно. Взрослая, двадцать лет, стою и прошу вернуть бумажку.

— Поцелуй меня, — говорит Данила.

Я втягиваю воздух и давлюсь им. Библиотекарша переворачивает страницу, шелест режет по ушам. Данила ждет. Большим пальцем поглаживает край снимка, а смотрит мне в рот.

Жар бьет в лицо, под блузкой мгновенно мокнет спина. Он заметил. Запомнил, как я обернулась. Хочется содрать с себя его довольный взгляд.

Между ног тепло без спроса. Колени слабеют. Смотрю на его рот и вспоминаю, как вчера на кухне губы оказались в трёх сантиметрах. Губы сами чуть приоткрываются. Ненавижу их за это.

Под тонкой блузкой соски твердеют от взгляда, не от холода библиотеки. Если наклонится — почувствует. Если