Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

И я почему-то ей верю... Она опускается на корточки, осторожно, чтобы не напугать, смотрит на Лёву:

– Привет. Меня зовут Алиса.

Лёва жмётся ко мне, но всё-таки выдаёт:

– Я Лёва.

– Очень приятно познакомиться с таким серьёзным мужчиной, – улыбается она и снова выпрямляется. – Варь… – мягко возвращается ко мне. – Если вдруг… нужна будет помощь… хоть какая, да даже просто… посидеть с ним, ты знаешь, где меня найти. Мы с Тимуром сошлись же.

От этих слов по спине пробегает холодок. Она снова с Тимуром...

– Нет, – торопливо качаю головой. – Спасибо. Мы… справляемся. Правда.

Она смотрит долго. С лишними спорами или вопросами не лезет и я ей за это благодарна.

– Ладно, – легко сдаётся. – Но предложение в силе. Я правда рада, что ты… – делает паузу, подбирая слова, – что ты вернулась.

Ком подступает к горлу неожиданно.

Я киваю, не доверяя голосу:

– Спасибо.

Мы прощаемся. Алиса уходит к своей машине, аккуратно, почти грациозно лавируя между лужами на каблуках. Лёва тянет меня к дверям сада, а я всё равно оборачиваюсь и смотрю ей вслед, как будто пытаюсь догнать не её, а то, что было когда-то.

Много лет назад, ещё до моего развода с Гордеем, Алиса и Тимур разошлись.

Делили они тогда не только имущество. Но и друзей. Мир раскололся на «его» и «её».

Мы с Алисой, на тот момент, нормально общались. Не в формате лучшая подруга, но тепло, по-женски, по-честному. Она делилась подробностями их брака, своими страхами, сомнениями. Редко, но достаточно, чтобы мы стали близки.

А я… Я молчаливо встала туда, где было безопаснее. На сторону мужа.

Ну как «на сторону», я просто сделала шаг назад. Отстранилась. Заняла удобную позицию наблюдателя: ровно на границе, с которой комфортно смотреть, как чужая семья трещит по швам, и ничего не делать.

Потому что «муж дружит с Тимуром».

Потому что «надо уважать выбор мужа».

Потому что «в чужую пару не лезут, не моё дело».

Очень удобные формулировки...

Я не писала Алисе. Не звонила. Не спрашивала: «Ты как?»

Не предлагала ни диван на ночь, ни чай на кухне, ни просто уши, в которые можно выговориться. Сделала вид, что меня это не касается, что это всё где-то там, на другой стороне жизни.

А теперь стою, смотрю ей вслед, и в первый раз за много лет меня буквально обдаёт стыдом. Таким взрослым, тяжёлым, без скидок на «тогда я не понимала».

Стыдно за ту себя правильную, удобную, лояльную жену, которая выбрала не замечать живую женщину за набором ярлыков: «бывшая друга моего мужа».

Стыдно за то, как легко я тогда измеряла чужую боль по шкале «кто прав / кто виноват», вместо того чтобы просто увидеть человека по ту сторону истории.

Алиса только что, спустя годы, отнеслась ко мне теплее, чем я когда-то к ней. Без укоров, без «ну и где ты была, когда мне было плохо». С тактичным молчанием о том, что она знает мой диагноз и всё равно смотрит на меня сейчас не глазами судьи, а человека.

И у меня внутри неприятно скребёт мысль, от которой не отмахнёшься ни логикой, ни оправданиями. Кажется, я сама когда-то выбрала не видеть чужую сторону.

Тогда с Алисой я тоже жила в простом, чёрно-белом мире: «если Тимур – друг моего мужа, значит, он прав по умолчанию; если жена ушла/ругается/делит имущество, значит, сама виновата».

Я даже не пыталась заглянуть за эту витрину. Не спрашивала, каково это — собирать вещи в тишине, делить общие годы пополам, объяснять близким, что твоя жизнь развалилась, пока все вокруг делают вид, что так и надо.

Сейчас Гордей делает со мной то же самое.

В его версии я – истеричка, которая «рубит с плеча», «делает аборт назло» и «сваливает, не поговорив». Ему так проще: держаться за свою прямую линию, где он рациональный, правильный, спасает меня от самой себя, а я просто разрушила всё, не посоветовавшись с ним.

И самое противное, что я очень хорошо узнаю в этом его упёртом «я прав» себя прежнюю.

Ту, которая не написала Алисе. Не протянула руку, потому что была уверена, что уже всё поняла про их брак со стороны своего дивана.

Получается, жизнь аккуратно развернула зеркало. Когда-то я стояла там, где сейчас стоит Гордей, на стороне «удобной правоты», а теперь сама оказалась в позиции человека, чью историю упростили до удобного ярлыка.

Лёву сдаю в его группу и иду в свою группу.

Улыбаюсь детям, перехватываю пару родительских взглядов и всё равно всё время одним глазом смотрю в сторону входа. В любую секунду ожидаю увидеть знакомое чёрное пальто, прямую спину, этот шаг, который узнаю из тысячи.

В голове крутится один-единственный сценарий, как он войдёт, с этой своей холодной отрешенностью, поджатыми губами и, сделав вид, что ничего особенного, приведёт сюда… их дочь.

Смешно, что меня этим до сих пор можно ранить.

Но реальность оказывается хуже.

Дверь в группу открывается рывком, словно кто-то очень торопится.

На пороге – женщина. Молодая. Про таких говорят куколка. Короткая куртка на молнии, едва прикрывающая талию, ниже юбка, ещё более короткая, которая при каждом движении норовит задраться.

Телесного цвета капроновые колготки и шпильки такой высоты, что я и предположить наличие таких не могла. Губы выкрашены в ядовито-ягодный, на веках жирные чёрные стрелки.

За её руку держится сонная Анечка, еле переставляет ноги.

– Давай быстрее, Ань, – раздражённо поторапливает её женщина. – Я опаздываю, понимаешь? Булками шевели.

Слова без особой злобы, но тон сухой.

Я на секунду цепенею. Горло перехватывает.

Так вот она какая…

Вот это… понравилось Гордею?

Эта безвкусица, эти каблуки, от одного вида которых у меня ноют суставы? Это «я тут вся такая» – громкая, яркая, с вызовом?

Совсем же не его тип.

Гордей всегда любил закрытое, сдержанное, чистое, как он говорил. Никаких ярко-красных губ, никаких мини, никаких на показ. Я под него подстраивалась годами: спокойные платья, минимум макияжа, аккуратный хвост или пучок.

А теперь смотрю на эту «куколку» и в голове не помещается.

Хотя… если честно, где-то под грудью неприятно шевелится мысль, что ничего удивительного.

Скромная, тихая, хронически больная жена действительно может надоесть.

В какой-то момент ты перестаёшь видеть в ней женщину.

Видишь только: «диагноз», «таблетки три