Идеальный отец - Alexis Hall

Он готовился к утренним судебным делам со Спадом на коленях, читал главу из книги «Человек, который умер дважды» со Спадом под боком и готовил ужин (я был на мытье посуды, что являлось нашим привычным разделением труда по причине Люсьен-ужасно-готовит), пока Спад с аппетитом уплетал свой собственный обед в манеже.

Я же, напротив, весь день провел с ощущением, будто в комнате летает оса. Только это была пушистая коричневая оса длиной с мое предплечье, которая не собиралась меня жалить, но потенциально могла напрудить мне в ботинки.

Раз или два Оливер предлагал мне спрятать вкусняшки в манеже Спада, что я послушно и делал, прекрасно понимая, что завтра, оставшись один, напрочь об этом забуду. И тогда все положительные ассоциации Спада с его личным уголком полетят в трубу – прямо как наша духовка в тот раз, когда я попытался испечь банановый хлеб.

Из-за восторга от нового места и типичного щенячьего отсутствия самоконтроля Спаду тем вечером требовалось отлучаться в туалет – ладно, в специально отведенную часть сада – гораздо чаще, чем я ожидал. И каждый раз Оливер радовался так, будто пес только что изобрел лекарство от рака аккурат к Рождеству.

После этого Оливер тщательно заносил время и подробности триумфа в Какашечный журнал. Пока он все это проделывал, я стоял в сторонке, стараясь не путаться под ногами. Надо признать, учился я довольно быстро и уже распознавал знаки того, что щенку пора выйти: он начинал принюхиваться к полу и кружить на одном месте – примета, которая сразу бросается в глаза, стоит лишь раз ее заметить. Вот только я совершенно не верил в свою способность реагировать на эти подсказки правильно и своевременно. И тогда наш щенок из послушного, любящего свой манеж и делающего свои дела на улице комочка счастья превратится в неврастеника, живущего в собственной грязи в каком-нибудь ненавистном месте. Блядь. Я собирался превратить нашу собаку в себя самого. В себя пятилетней давности, признаю. Но все же в типичного себя.

В конце концов подошло время ложиться спать. Оливер проводил Спада в манеж и защелкнул дверцу. Спад, увлеченный поисками припрятанных мной вкусняшек, поначалу отнесся к этому спокойно – тем более что мы (ну, точнее Оливер) то и дело закрывали дверцу в течение дня, чтобы он привык. Он даже не стал возражать, когда мы вышли, ведь мы уходили и приходили весь день. Но примерно в тот момент, когда я чистил зубы, до него дошло, как жестоко мы его предали, о чем он и сообщил серией душераздирающих воплей.

Я выронил зубную щетку.

– Боже мой, ему плохо!

– Все с ним хорошо, – отозвался Оливер, проверяя, идеально ли ровно висят полотенца для рук на вешалках. – Просто небольшой страх разлуки.

– Может и так, но он же щенок. Откуда ему знать, что мы вернемся? Вдруг он думает, что мы решили стать рок-звездами мирового масштаба вместо того, чтобы растить собаку, поэтому свалили в закат и он не увидит нас, пока нам не перевалит за шестьдесят и мы не решим, что у нас ни с того ни с сего рак простаты.

– Обычно я избегаю кухонного психоанализа, – Оливер закончил с полотенцами, вышел из ванной и безмятежно забрался в постель, – но есть крошечная вероятность, что ты проецируешь свои страхи.

– Ладно. Возможно, он думает не совсем так, потому что вряд ли собаки понимают концепцию рок-музыки или той же простаты. Но он все равно решит, что мы его бросили.

– А утром, – произнес Оливер чересчур спокойно для ситуации, когда этажом ниже крошечный пес визжал от непереносимой душевной травмы, – он поймет, что это не так. Со временем он усвоит, что ночь – время для сна, а на следующий день мы всегда возвращаемся.

Я бросил зубную щетку – примерно так же, как мы бросили нашу собаку.

– Контраргумент: ты только послушай его.

– Ответный контраргумент: нельзя позволять щенку манипулировать тобой.

– Протестую! Давление на свидетеля.

Оливер одарил меня сонным взглядом, балансирующим на грани снисходительности.

– Ты же знаешь, что это так не работает. Но нам действительно нужно оставить его в покое. Если мы этого не сделаем, то в долгосрочной перспективе сильно усложним жизнь самим себе.

– Сейчас мне тоже не особо легко.

– Ну, представь, насколько все будет хуже, если мы больше никогда не сможем заняться сексом, потому что в нашей постели навсегда поселится собака.

Проклятый Оливер. Бьет без промаха прямо по моему ахиллесову члену.

– Неужели нет какого-то компромисса между «больше никакого секса» и «пусть собака каждую ночь плачет до хрипоты»?

– В краткосрочной перспективе? Пожалуй, нет.

Я уныло плюхнулся в постель рядом с Оливером.

– Какое-то викторианское воспитание, честное слово.

– И я согласен, – пробормотал Оливер, поворачиваясь ко мне лицом, – что обращаться так с ребенком было бы ужасно. Но, каким бы замечательным ни был Спад, он не человек. Собакам нужны границы и последовательность. Чем тверже мы будем их придерживаться, тем счастливее он будет.

– Что-то звуки, которые он издает, не кажутся счастливыми.

– Люсьен. – Оливер нежно прижался своими губами к моим. – Мне безумно нравится твоя забота, даже если ты обычно притворяешься, что тебе все равно.

– У тебя явно заниженные стандарты, раз сопереживание грустному щенку кажется тебе чем-то из ряда вон выходящим.

– Я просто к тому, что ты прикладываешь кучу усилий, чтобы скрыть эту свою сторону.

Оливер поцеловал меня снова. А потом еще раз. И постепенно его поцелуи начали спускаться ниже, что обычно приводило меня в полнейший восторг.

– Оливер, – воскликнул я. – Ты что, пытаешься соблазнить меня прямо сейчас? Пытаешься заняться со мной сексом под аккомпанемент рыданий собаки?!

– Я пытался отвлечь тебя от собаки, с которой, повторяю, все хорошо сейчас и будет хорошо потом.

Я умудрился оттолкнуть от себя своего безумно сексуального, умного и принципиального парня-барристера.

– Я не в настроении. Совершенно не в настроении. И это хуже даже того случая, когда мы оба отравились.

– Прости, – виновато произнес Оливер, к его чести, выглядя немного смущенным. – Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Я... просто... Прости.

Я приподнялся на локте, наклонился над