Любящая королева - Саффрон Брукс

— Я купил тебе еще несколько, — небрежно говорит он, как будто это ничего не значит. — Они все в моем шкафу.

Мои губы слегка приоткрываются от удивления.

— Зачем?

Он пожимает плечами, и впервые с тех пор, как мы встретились, он выглядит почти по-мальчишески — как мужчина, пойманный за чем-то заботливым, но не уверенный, как это объяснить.

— Я всегда вижу, что ты носишь такую, когда дома, — просто говорит он. — И я знаю, как это важно для твоих волос, поэтому я взял несколько запасных. На всякий случай. — Его голос смягчается, когда он добавляет: — Что важно для тебя, важно для меня.

Сердце сжимается от его слов, глубоко внутри разливается медленная, сладкая боль.

— Спасибо, — шепчу я, едва слышно, но он слышит.

Он слегка кивает, его глаза не отрываются от моих, тяжесть недосказанного растягивается, между нами. Мы просто стоим там, пойманные в ловушку тишины, которая не пуста, а тяжела, густа от тоски, от вопросов, которые ни один из нас не готов задать, от эмоций, которые ни один из нас не знает, как назвать.

Его взгляд опускается на мои губы, и я клянусь, что вижу, как там что-то мелькает — нечто первобытное, нечто такое, от чего дыхание перехватывает. Мои пальцы подрагивают по бокам, страстно желая дотянуться до него, сократить расстояние, между нами.

И тут…

Бо чихает.

Крошечное драматичное «апчхи» пугает нас обоих, разбивая момент, как стекло. Кингсли моргает, выпрямляется, проводя рукой по челюсти, как будто стряхивая то, что только что пронеслось, между нами.

— Иди сюда, малыш! — быстро говорю я, протягивая руки к Бо, который вырывается из объятий Кингсли и прыгает прямо ко мне. Я целую его в макушку, в то время как его крошечный хвост яростно виляет, а теплый язык касается моей щеки.

Кингсли наблюдает мгновение, прежде чем мягко спросить:

— Прежде чем я оставлю тебя на ночь, тебе нужна помощь с инсулином? — Его беспокойство написано у него на лице.

— Вообще-то, да. Я ненавижу это делать, и у меня уходит слишком много времени, когда я делаю сама, — признаюсь я, подходя ближе к кровати, сажусь и кладу Бо себе на колени.

— Конечно. Дай мне сначала вымыть руки. — Он направляется в ванную.

Пока его нет, я готовлю все необходимое и ложусь на кровать, а Бо, с другой стороны, кладет голову мне на грудь, чтобы утешить. Я приподнимаю рубашку Кингсли ровно настолько, чтобы открыть живот. Когда он возвращается, я объясняю процесс.

— Просто сделай это. Не говори мне, когда, ладно? Просто… — начинаю, но голос дрожит. Я закрываю лицо одной рукой, а другой глажу Бо, чувствуя, как наворачиваются слезы. — Я готова.

— Я рядом, — успокаивает Кингсли.

Чувствую короткий укол, когда он вводит иглу. Напрягаюсь, рыдание застревает в горле. Бо, словно чувствуя боль, скулит и прижимается ближе.

— Вот и все, — говорит Кингсли мягко, вынимая иглу.

Я держу глаза закрытыми, пока слезы катятся по щекам.

— Ты отлично справилась, — говорит он успокаивающим голосом. Я чувствую его нежные поцелуи на животе, посылающие мурашки и бабочек по телу.

Кингсли осторожно укрывает нас с Бо и мягко целует меня в лоб.

— Bonne nuit,papillon, — нежно шепчет он.

— Кинг? — зову я, прежде чем он выходит из комнаты.

— Да, Королева? — О боже, он только что назвал меня Королевой!

— Ты не против остаться со мной сегодня? — спрашиваю я, голос едва слышен в темноте.

— Ты уверена?

— Да, пожалуйста. Просто обними меня. — Иногда одиночество от того, что приходится справляться с этой болезнью каждый день, просто невыносимо.

Пауза, затем слышу, как он закрывает дверь и идет к кровати.

Матрас прогибается, когда он укладывается рядом. Он обнимает меня сильными руками, притягивая к себе. Я подтягиваю Бо к нам. Моя спина прижата к груди Кингсли, и я никогда не чувствовала себя так защищенно и желанно.

Присутствие Кингсли ощущается как теплый кокон безопасности. Его тело рядом — утешительная тяжесть. Мягкость прикосновений, мерное дыхание — создают покой, который я никогда не испытывала.

— Так нормально? — спрашивает он тихо, низким рокотом у самого уха.

— Да, — отвечаю я, прижимаясь ближе к обоим моим мальчикам. — Так идеально.

Он издает довольный вздох и слегка усиливает объятия, словно говоря, что ему так же комфортно, как и мне. Темнота комнаты успокаивает, и лишь изредка шелест простыней нарушает тишину. Я чувствую, как его сердце ровно бьется под моим ухом, и это погружает меня в состояние умиротворения.

— Bonne nuit, papillon,20 — снова шепчет он, его дыхание теплое на моей шее. — Спи хорошо.

Очень скромно, очень мило, очень осознанно

Первые лучи рассвета пробиваются сквозь шторы, а теплая, властная рука Кингсли сжимает меня крепче, притягивая ближе. Его дыхание ровное и спокойное у самой моей шеи — резкий контраст с той грубой интенсивностью, которую он обычно излучает. Его запах, древесный, с оттенком чего-то более темного, окутывает меня, создавая чувство безопасности, которого я никогда раньше не испытывала.

Я медленно открываю глаза, отгоняя остатки сна. Кингсли еще спит, его лицо расслаблено и безмятежно — он выглядит красивее, чем я могла себе представить. Бо в постели нет, должно быть, он ушел ночью. Я мечтала проснуться в объятиях Кингсли, но никогда не думала, что это действительно произойдет. Осторожно, чтобы не разбудить его, я провожу ладонью над его лицом, очерчивая каждую черточку. Его густые темные брови и острые скулы завораживают, и я не могу устоять перед искушением полюбоваться им.

Но когда я слегка отодвигаюсь, чтобы продолжить свое исследование, я замираю. Что-то твердое давит мне на внутреннюю сторону бедра, и оно продолжает расти. Мои глаза расширяются, и я быстро прикрываю рот, чтобы подавить вздох, а щеки вспыхивают от осознания. О боже! Это его эрекция, или, по крайней мере, я думаю, что это она. Любопытство берет верх. Я всегда любила исследования, и это кажется тем видом «исследований», которые мне нужно провести. Медленно я трусь своим бедром о него, и в ответ он подергивается. Господи… Я делаю это снова и снова, каждое движение усиливает ноющую боль между моих ног.

Я бросаю взгляд на Кингсли, чтобы убедиться, что он все еще спит, но он уже проснулся, и его пронзительные глаза с непоколебимой сосредоточенностью прикованы ко мне, от чего мое сердце начинает бешено колотиться. Моя кровь стынет, когда я издаю писк, пойманная на месте преступления.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — бормочет он, его голос — глубокий, хриплый рокот,