Тарский горячий твой - Хельга Дюран

— Что ты здесь делаешь, шарлатанка? — прошипела она.

Слово ударило точно в цель, как пощёчина. Я физически почувствовала его вес, но я выпрямилась, подняла подбородок.

— Шарлатанка? — усмехнулась я. — Кто бы говорил. Твой муж в курсе, что он умер?

Она шагнула ближе. Халат колыхнулся, открывая стройные ноги.

— Убирайся из этого дома, — голос тихий, но в нём звенела сталь. — Это не твоё место.

Я усмехнулась. Хотя внутри всё дрожало.

— Твоё, что ли?

Она прищурилась. Оценила. Взвесила.

— Ты забыла, кто я?

— Нет, — ответила я спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Я прекрасно помню, кто ты. Жена Фёдора Кулясова. Сука, которая из-за своей жадности просадила деньги мужа, а теперь сбежала к другому.

Её улыбка дрогнула едва заметно, но я увидела.

— Осторожнее, милочка, — прошипела она.

— Это ты будь осторожнее, — я сделала шаг навстречу. Мы оказались почти вплотную, так что я почувствовала запах её духов. — Твой муж в курсе, где ты? Знает, что ты здесь, с другим? Или ты сбежала, как крыса с тонущего корабля, пока он разбирается с твоими долгами?

Лицо её стало ледяным. Глаза сузились, превратившись в щёлочки.

— Ты не посмеешь. Стоит мне только позвонить Феде...

— Ты же посмела приехать сюда при живом-то муже? — я повысила голос всего на полтона. — Звони, кому хочешь. Ты хоть представляешь, что будет, если Фёдор реально приедет? Если он заявится сюда со своими людьми?

Ирина молчала. Смотрела на меня, и я видела, как в её голове крутятся шестерёнки, просчитывая варианты.

— Давай заключим сделку, — сказала она вдруг. Голос стал спокойным, деловым.

Я рассмеялась. Коротко, зло.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

Она поставила стакан на стол, опёрлась ладонями о столешницу, подалась вперёд. Халат распахнулся ещё больше, но ей было плевать.

Шаги в коридоре.

Мы обе замерли, как мышки, почуявшие кота. Нет, я мышка, а она — крыса.

Иван приближался. Я слышала его тяжёлую поступь, скрип половиц.

Ирина мгновенно изменилась. Лицо стало мягким, расслабленным, губы тронула улыбка. Халат она поправила одним лёгким движением, превратившись из хищницы в уставшую женщину, которая просто вышла попить воды.

— Бога ради, помалкивай, — сквозь зубы прошипела она. — Поговорим позже.

Я ждал этого вечера столько лет, что сам себе уже казался идиотом.

Нет, правда. Взрослый мужик, директор завода. Дом, бизнес, счета, люди, которые ждут от тебя решений, а не вздохов у окна. А внутри — всё тот же двадцатилетний парень, который когда-то смотрел на одну женщину так, будто она и есть его судьба. Который провожал её взглядом в университетском коридоре и думал: «Вот она. Та самая. Ради такой стоит горы свернуть».

Я сворачивал. Пятнадцать лет. Почти полжизни.

И вот теперь эта судьба сидела у меня за столом, ела запечённую рыбу, заботливо приготовленную Юлей, пила вино, держала спину слишком прямо и улыбалась ровно настолько, насколько было нужно. Ни граммом больше.

А мне почему-то было… не так.

Не плохо. Нет. Просто не так.

Я всё подготовил. Каждую мелочь. Терпел всю эту суету ради этого вечера, потому что думал: вот она войдёт, сядет напротив, улыбнётся, и внутри всё встанет на свои места. Всё станет понятным, правильным, вся эта многолетняя пустота заполнится её присутствием.

Но нихуя. Что-то было не так.

Ира была красивой. Очень. Всё такой же. Даже, наверное, ещё эффектнее, чем в молодости. Тридцать пять — прекрасный возраст для женщины, которая умеет за собой следить. Ухоженная, спокойная, безупречная. Ни одного лишнего движения. Ни одного неверного слова. Волосы уложены идеальными волнами, макияж ненавязчивый, подчёркивающий достоинства. Платье тёмно-синее, облегающее, но без вульгарности. Всё при ней.

Она говорила мягко, смотрела внимательно, даже коснулась моей руки за ужином — легко, почти невесомо, кончиками пальцев. Интимно. Доверительно. Как касаются того, кого считают своим.

И я должен был в этот момент вспыхнуть, должен был почувствовать то самое, ради чего столько лет ждал. Трепет. Волнение. Желание схватить её в охапку и унести в спальню, не дожидаясь десерта.

А я не вспыхнул. Вместо эрекции я почувствовал, что заебался.

Вот что было самым мерзким. Не разочарование даже. Даже не обида на себя. А просто глухая, тяжёлая усталость. И тупая, ноющая головная боль, которая появилась ещё где-то на середине ужина и всё нарастала, будто кто-то медленно, методично вкручивал мне в висок ржавый, тупой шуруп.

Мы поговорили. Конечно, поговорили. О чём говорят люди, которые не виделись пятнадцать лет? О дороге — перелёт тяжёлый, в Омске холодно, в Москве слякоть. О жизни — Ира устала, хочет перемен, ищет себя. О том, как ей тяжело дался этот год, как она устала от одиночества, как рада, что приехала именно ко мне. И я слушал. Кивал. Отвечал. Даже, кажется, улыбался в нужных местах.

Всё было логично, правильно, всё было так, как должно быть, но между нами не было искры.

Той самой, о которой пишут женщины в романах и из-за которой взрослые мужики делают глупости. Не было ни дрожи в пальцах, ни этой чёртовой тяги, когда хочется встать, подойти, прижать к стене и забыть собственное имя.

Ничего. Пустота.

А с Юлей была — вот в чём пиздец.

С девчонкой, которую я взял на работу. С зеленоглазой, наглой, слишком живой горничной, которая вечно болтает, переставляет мне вещи и суёт нос туда, куда её не просили. Которая падает в обморок от медведя, а потом целует так, что у меня крышу сносит к чертям собачьим.

С ней у меня искрило так, что я сам себя боялся.

Я налил Ласточке ещё вина. Красное, сухое, выдержанное. Она пила маленькими глотками, глядя на меня поверх бокала. Красиво. Картинно. Как в кино про богатых и счастливых.

А сам я поймал себя на том, что слушаю не её голос, а думаю, чем сейчас Юля занимается. И от этой мысли меня самого передёрнуло.

Что за бред? Что за детский сад?

Ирина улыбнулась мне через стол. Той самой улыбкой, от которой двадцатилетний Ванька из трусов выпрыгивал, улыбкой, которую я помнил все эти годы.

— Ты стал таким... надёжным, — сказала Ира.

Надёжный.

Это слово раньше грело. Раньше я хотел быть для неё надёжным. Хотел, чтобы она знала: я есть, я здесь, я никуда не денусь.

Сейчас оно прозвучало как будто про мебель. Про хороший, добротный шкаф из массива дуба. Про крепкую стену, за которую удобно спрятаться, если собственная жизнь трещит по швам. Но никак не про мужика, от которого сердце бьётся быстрее.

После ужина