Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская
Мама молчит. Я вижу, как её пальцы сжимают кружку с чаем.
— И что ты хочешь сказать? — наконец выдыхает она.
— Я хочу сказать, что, может быть, он хотел тебя наказать. За что-то, что увидел, подумал или ему наговорили про тебя. Может, ты спросишь, наконец, у него, почему он тогда целовался с другой у тебя на глазах?
— Я не собираюсь ничего у него спрашивать, — мама встаёт, и кружка с грохотом ударяется о стол. — Всё, что нужно было знать, я узнала тогда. И не надо мне тут рассказывать про его чувства и намерения. Я лишь боюсь, что твой Максим окажется таким. Поэтому хочу уберечь тебя от разочарования и боли.
— Максим не такой! — я тоже встаю, и голос срывается на крик. — Он хороший, он любит меня, он никогда не предаст!
— Ты такая же наивная дурочка, какой была я в девятнадцать лет, — мама смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую себя маленькой, глупой, никчёмной. — Я тоже думала, что меня любят и никогда не предадут.
Она выходит из кухни, а я остаюсь стоять, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Багира, которая всё это время сидела в коридоре и наблюдала за нами, подходит ко мне, трётся о ноги, мурлычет. Но её мурлыканье не утешает.
Я слышу, как мама закрывается в своей спальне. Как щёлкает замок — она никогда не запирала дверь, даже когда мы ссорились. Значит, сейчас всё серьёзно.
Я возвращаюсь в свою комнату, падаю на кровать и смотрю в потолок. Утренняя тяжесть сменилась пустотой. Такой большой, что я боюсь в неё провалиться.
Мы пытались — и снова ничего не вышло. Родители ненавидят друг друга. Максим и я между ними как заложники. И я не знаю, как нам выбраться из этой ловушки.
Багира запрыгивает на кровать, ложится на мою грудь и начинает громко мурлыкать. Я глажу её и думаю о том, что сегодняшний разговор ничего не дал. Мама не услышала меня. Она даже не захотела слышать.
А я, кажется, начинаю понимать, почему они с Сергеем так и не помирились тридцать лет назад. Потому что они оба одинаковые — гордые, упрямые, не умеют просить прощения и не умеют прощать.
Но мы с Максом другие. Мы умеем.
Вопрос только: хватит ли этого, чтобы пробить стену их ненависти?
Глава 12. Сергей
Суббота закончилась для меня виски и Дэном, который сидел у ног и смотрел на меня с таким выражением морды, как будто я ещё и ему что-то должен.
Выходные прошли как в тумане — я перебрал в уме наш разговор в «Дворянской усадьбе» раз сто, наверное, и каждый раз злился всё больше. На неё. На себя. На Алексея, который подстроил нашу встречу. На Максима, который упорно продолжает ходить на свидания с её дочерью.
Короче, на всех.
Хватит, решил я с твёрдым намерением выкинуть из головы весь этот дурацкий цирк с Ириной и заняться, наконец, делами.
Теперь я сижу в своём кабинете, смотрю на кипу документов, которые принесла секретарша, и понимаю, что работать не хочется. Совсем. Мысли разбегаются, как тараканы, и я никак не могу сосредоточиться на поставках, отчётах и планах. Всё это кажется таким неважным по сравнению с тем, что у меня внутри.
Я беру ручку, переворачиваю первый лист, читаю договор с новым поставщиком морепродуктов. Условия хорошие, скидки, отсрочки. Надо подписать. Но вместо этого я смотрю в окно, где октябрьское небо затянуто серой пеленой, и думаю о том, когда мне выкроить время, чтобы съездить в СЭС. Может быть, сегодня после обеда? Или завтра с утра? Я подъеду, попрошу секретаршу доложить, и мы, наконец, поговорим. Как взрослые люди. Без свидетелей, без официантов и друзей, которые только вставляют палки в колёса, думая, что помогают. И кто их просит вмешиваться в наши отношения?
Я представляю себе эту встречу. Как зайду в её кабинет, как она поднимет на меня свои голубые глаза — холодные, колючие, от которых у меня до сих пор внутри всё переворачивается. Как скажу: «Ирина, нам нужно поговорить. Спокойно, без скандалов. Просто понять, наконец, что произошло».
А она посмотрит на меня с ненавистью и скажет: «Нам не о чем разговаривать. Убирайтесь».
Или согласится. И мы будем сидеть друг напротив друга, и я спрошу про того блондина, а она спросит про ту девушку. И мы узнаем, что это было недоразумение. Наверное. Мне так хочется думать.
Я вздыхаю, возвращаюсь к договору и ставлю подпись. В конце концов, работа не ждёт.
День тянется медленно. Я встречаюсь с управляющим «Элизиума», обсуждаю новинки меню. Звоню юристу по поводу аренды нового помещения. Разбираю почту — половина писем требуют ответа, половину можно отправить в корзину. Отвлекаюсь, стараюсь не думать об Ирине. Но в голове всё равно она.
К вечеру в кабинет заглядывает Вика, моя секретарша. У неё встревоженное лицо.
— Сергей Юрьевич, вам только что пришло уведомление из санэпидемстанции. Внеплановые проверки двух наших ресторанов.
— Каких? — спрашиваю я, ещё не успевая сопоставить факты.
— Главного «Элизиума» и «Дворянской усадьбы», — она смотрит на бумагу в своих руках. — Завтра утром.
Я замираю.
Вот, значит, как.
Поговорить она со мной не хочет — хочет наказать. Через работу, через мои рестораны, через то, что я построил. Вместо того чтобы сесть и нормально обсудить прошлое, а может быть, и настоящее, и будущее наших детей — она выбирает войну. Административную, профессиональную, подлую.
Я смотрю на уведомление, на подпись — резкие, уверенные буквы без лишних завитушек. Буквы женщины, которая привыкла командовать и подчинять. И понимаю: ничего не изменилось за тридцать лет. Она всё так же горда, неприступна и не умеет прощать. Точно как я.
И я, кажется, никогда не узнаю правду. Потому что женщина, которая мстит через тридцать лет, не пойдёт на разговор. Она будет воевать. А я? Что буду делать я?