Развод. Не время сдаваться - Оксана Рэй

Лихорадочно открываю переписку. Листаю сообщения за сегодня, отправленные, когда я тушила это дурацкое рагу. Он: "После праздников всё закончу. Не могу больше жить в этой иллюзии". Она: "Хорошо. Скучаю по твоим рукам... Жду завтра. Целую".

Иллюзия. Слово впивается в мозг, как раскаленное клеймо. Я пытаюсь осознать увиденное, но мозг лихорадочно отталкивает реальность. Наша любовь. Наша семья. Наши пятнадцать лет. Всё это для него иллюзия. Ложь, в которой он увяз. Не могу дышать.

Вода в душе замолкает. Я стою, не в силах сдвинуться, зажав в одной руке его телефон с доказательством предательства, а в другой хрустальный шар, этот холодный памятник нашей любви.

Сергей выходит. Влажный, с полотенцем на бедрах. Его тело, знакомое до последней родинки, теперь кажется чужим. Он видит меня. Видит телефон в моей руке. Мгновенная вспышка паники в его глазах, и тут же намертво застывшая маска раздражения. Он смотрит на меня, как на досадную помеху.

— Марина, прошу, только не закатывай драму, — его тон вышибает из меня последний воздух. — Кто... — я с трудом выдавливаю из себя слова, — Кто эта О.С., Сереж? И почему она скучает по твоим рукам?

Мир замирает в ожидании. Внутри меня поднимается тихая, безумная надежда. Вот сейчас он хмыкнет, скажет: “Да ты что, Марин, неужто поверила?”. Раньше он всегда шутил, а я смеялась взахлеб, и в этот миг я готова отдать ВСЕ на свете за одну такую шутку. Готова рассмеяться, обнять его, вдохнуть знакомый запах и забыть.

Но надежда рушится. Резко, невыносимо больно, будто сердце вырывают из груди.

— Ты без спроса в мой телефон полезла? — его голос режет тишину. — Это называется вторжением в личное пространство.

У меня перехватывает дыхание. Он... он меня в чем-то обвиняет?

— Личное пространство? — еле вырывается из меня. — После того как у тебя появилась семья, у тебя не может быть такого личного пространства.

Он тяжело вздыхает, туже затягивая полотенце на бедрах

— Кто она? — зубы сжимаются до боли. Еле держу себя в руках, чтобы не накинуться на него с кулаками.

— А разве есть разница в том, кто она? — продолжает он, не отводя взгляда. — Это уже не твое дело.

— Серьезно? — волна ярости, горячей и слепой, поднимается от самого низа живота, выжигая весь страх. — Ты это сейчас вообще серьезно, Сереж?! Не мое дело?! — я почти кричу, но тут же закусываю губу до крови, вспоминая о спящей дочери. Предательская слеза скатывается по щеке. — После пятнадцати лет брака я не имею права знать, кто та женщина, которая “скучает по рукам моего мужа”?

Он смотрит на меня холодными, пустыми глазами.

— Я не собирался это скрывать вечно, — бросает он. — Я планировал всё рассказать. После Нового года. Не хотел портить вам праздники.

Новая волна шока, еще более горькая и обжигающая. "После Нового года". Эти слова добивают меня.

— То есть... ты собирался еще два месяца водить меня за нос? — мой голос дрожит, срывается на хриплый шепот. — Целовать меня в щеку, делать вид, что всё в порядке, пока за спиной у тебя есть другая? Это, по-твоему, лучше? Это благородно?!

— Да! — рявкает он, и слово повисает в воздухе, тяжелое и звонкое, как пощечина. — Да, Марин!

— Чем она... — я закусываю губу, пытаясь остановить этот жалкий вопрос, но поздно. — лучше меня?

Ноги становятся ватными, подкашиваются. Я стою, пытаясь удержать равновесие в рушащемся мире, и смотрю в его глаза. Когда-то теплые, серые, в которых я тонула. Теперь они холодные, пустые. А ведь я чувствовала. Чувствовала кожей каждый его поздний приход, каждое его «извини, работа».

— Да ничем! — его голос внезапно взрывается, но тут же становится тише. — Дело не в том, что она лучше. Дело в том, что ты... тебя просто НЕТ, Марина! Ты бежишь от меня вот уже который год. В Полину, в работу! Я пытался до тебя достучаться, а ты даже не замечала. Ты отдалилась совсем. Какая, к черту, связь? Я живу с тенью. Я задыхаюсь здесь! От этих дурацких шариков, от этой... этой предсказуемости! И ничего не меняется.

Хрустальный шар выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Он не падает, он взрывается. Тысячью осколков, которые разлетаются с пронзительным, чистым звоном. Последний крик нашей любви.

Он не вздрагивает. Смотрит на осколки с холодным любопытством, а потом переводит этот пустой взгляд на меня.

— Ну раз уж ты все узнала... Я ухожу. Сейчас.

— Сейчас? — из моего горла вырывается что-то среднее между смешком и стоном. — Просто возьмешь и уйдешь? Пока наша дочь спит, ты бросишь нас вот так, среди ночи?

Он с раздражением проводит рукой по волосам, отчего они становятся еще более растрепанными. Этот жест такой знакомый, он всегда делал так, когда уставал.

— А что ты хочешь, Марин? Истерику? Ты же знаешь, как я это ненавижу. Позже поговорим.

— Пятнадцать лет, Сережа! — голос срывается, в глазах стоят слезы, но я не даю им пролиться. — Они для тебя ничего не стоят?

Во мне все закипает. Горячая, слепая волна ярости поднимается еще выше. Хочется кричать, рвать на себе волосы, закричать так, чтобы он, наконец, УСЛЫШАЛ, что он не прав. Услышал всю мою боль. А в конце влепить ему пощечину, чтобы этот щелчок вернул его в реальность. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Позже! — бросает он сквозь зубы, понижая голос и бросая взгляд в сторону комнаты дочери. — Позже все обсудим. Уже поздно. Ты Полину разбудишь.

— Надо же, о ребенке вспомнил! — я шепчу с горькой, ядовитой усмешкой. — Если ты сейчас переступишь через этот порог... обратной дороги не будет. Ты слышишь? Навсегда!

Я смотрю на него, пытаясь найти хоть крупицу сомнения.

Но он молча, с тяжелым вздохом, разворачивается и уходит в спальню. Внутри загорается дурацкая, крошечная искорка надежды.

"Останься, — кричит во мне всё, — ну скажи что-нибудь, дай нам шанс все исправить!"

Может, он просто остынет и останется в комнате?

Десять минут. Всего десять минут нужно человеку, с которым я прожила пятнадцать лет, чтобы вырвать из нашей жизни всё, что было для него важно. Слышу, как он открывает и закрывает ящики. Он выходит со спортивной сумкой. Той самой, с которой мы ездили на море, где он носил меня на руках и шептал на ухо безумные слова любви.