Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

Вадик и облизывал пересохшие губы. Но никто из них не знал, что Савва уже полгода тянул эту нить — не через суды и адвокатов, а через грязь и страх. Он мог раздавить их всех в первую же неделю, но тогда правда умерла бы вместе с ними. А он хотел, чтобы правда сначала закричала. Потому что он всё слышал, и это было круче любого порно, которое он когда-либо смотрел.

Вера не помнила, как оказалась в машине. Сознание словно отключилось на полпути между бетонным полом гаража и холодным воздухом улицы, а включилось уже здесь — в чёрном внедорожнике с тонированными стёклами, пахнущем новой кожей и чужим потом. Водитель, молодой парень с бычьей шеей и стрижкой под ноль, не произнёс ни слова, только пару раз покосился в зеркало заднего вида, и в этом коротком, почти неуловимом взгляде читался немой вопрос: «Ты как?»

Она не ответила. Сидела на заднем сиденье, сжимая в кулаках края своей униформы — вернее, того, что от неё осталось. Савва не порвал форму полностью только потому, что после его рук от неё почти ничего не осталось. Какой-то парень в чёрном, кажется тот же Вадик, бросил ей спортивный костюм — серый, мешковатый, пахнущий дешёвым стиральным порошком из отеля при вокзале. Вера натянула его на голое тело, потому что лифчика больше не существовало, а трусы… она засунула их в карман. Сама не зная зачем. Может, чтобы не забыть, что они вообще были. Или чтобы не потерять последнюю ниточку к той нормальной жизни, которая закончилась сегодня ночью.

Между ног всё ещё саднило. И горело. И, боже, какая же это была гадость — понимать, что часть этого жжения вовсе не боль, а память тела. О том, как он вошёл. Как она выгнулась навстречу, предательница. Как её собственный голос, хриплый и чужой, полный животной радости, разбивался о бетонные стены гаража.

«Ты сумасшедшая», — сказала она себе мысленно, глядя в тёмное окно, за которым проплывали мокрые от недавнего дождя улицы. — «Ты просто сумасшедшая. Это шок. Это защитная реакция. Так не бывает».

Но низ живота пульсировал в такт ударам сердца, и этот пульс не врал.

Машина остановилась у знакомого серого здания. Хоспис. Её хоспис. Место, где она проработала два года, где научилась не бояться смерти, а просто помогать ей приходить вовремя. Здесь всегда пахло варёными простынями, мочой и почему-то ванилью — Баба Зина каждый вечер ставила аромалампу в коридоре, чтобы «смерть не казалась такой противной». Здесь Вера впервые увидела, как тихо уходит человек, и поняла, что главное — не плакать над ним, а сделать так, чтобы он не боялся.

Теперь она не знала, к кому из них двоих привязалась сильнее и кто из них вообще уходит.

В палату брата её впустили не сразу. У дверей стояли двое — не охранники в форме, а свои, саввины. Кожаные куртки, одинаковые ушные гарнитуры, одинаковые безразличные лица. Один из них, с родимым пятном на щеке, кивнул на камеру в углу коридора и сказал негромко, но весомо:

— Смотри, Вера. Не дури. Он добрый, пока ты хорошая девочка. Но мы — нет.

Она кивнула, хотя внутри всё сжалось от этой простой угрозы. «Он добрый» — про того, кто только что брал её на холодном бетоне, как берут своё. Добрый. Слово из параллельной реальности.

Костя лежал на кровати, отвернувшись к стене. Его тело — тонкое, почти прозрачное, с выпирающими позвонками и остро проступающими ключицами — натягивало больничную пижаму, будто скелет, обтянутый тканью. Рядом на тумбочке застыл нетронутый ужин: остывшая гречка, кусок серого хлеба, стакан чая, который давно уже стал тёмным и горьким. Рядом с тарелкой лежал телефон. Выключенный. Они дали ему телефон, чтобы Вера могла звонить, но он сам его отключил, и это было больнее, чем если бы она увидела его в слезах.

— Кость, — позвала она, и её голос прозвучал чужим, будто не её вовсе.

Он не повернулся. Только плечи дрогнули, и этот короткий, почти незаметный спазм сказал ей больше, чем любые слова.

Вера подошла ближе. Села на край кровати — того самого, где они когда-то, детьми, боялись темноты и прятались под одним одеялом от грозы. Тогда она была старше всего на три года, но уже знала, что если не защитит его, никто не защитит. Мать ушла, когда Косте было пять, оставив им записку и пачку пельменей в морозилке. Отец сел, когда Вера заканчивала школу, и они остались вдвоём. Совсем одни. И вот теперь — снова вдвоём, но в ловушке.

— Посмотри на меня, — попросила она, беря его за руку.

Костя повернулся медленно, как будто каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий. Его лицо, осунувшееся, с синевой под глазами и землистым оттенком кожи, было мокрым от слёз. Губы тряслись, и он что-то пытался сказать, но из горла вырывался только сиплый стон, похожий на звук ломающейся ветки. После аварии он почти потерял речь — врачи сказали, что это временное, что язык не повреждён, просто психика. Но прошло уже три месяца, а Костя мог только «да», «нет» и иногда, по ночам, когда ему казалось, что Вера спит, прошептать одно и то же: «Вер, прости... прости...»

— Тихо, — она погладила его по щеке, и её собственная рука дрожала так, что пришлось придержать её другой. — Всё будет, слышишь? Всё будет хорошо.

Он схватил её запястье с такой силой, будто хотел выкрутить кость, будто боялся, что она исчезнет. И прошептал — это слово далось ему с кровью, с хрипом, с мукой, от которой у Веры перехватило дыхание:

— Что… он… с тобой… сделал?

Вера отвела глаза. Посмотрела на камеру в углу палаты — маленький чёрный глаз с красным огоньком, который горел ровно, не мигая. Где-то там, в кабинете Саввы, на экране ноутбука, сейчас разворачивалась эта сцена: больной парень, его сестра, их обречённые лица. И он смотрел. Наверняка смотрел, попивая свой виски и прожигая экран ненавидящим взглядом.

— Всё нормально, — сказала она в объектив, чуть громче, чем нужно было для брата. — Я просто работаю. Это работа, Кость. Такая работа.

Костя зажмурился, и по его щеке скатилась ещё одна слеза, упала на больничную простыню и оставила на ней тёмное, быстро впитывающееся пятно. Вера наклонилась и поцеловала его в лоб — сухими, потрескавшимися губами, всё ещё помнящими вкус крови там, где Савва вырвал кляп, там, где