Чемпион. Буду биться за тебя - Катя Кекс

— До завтра, — отвечаю я тихо.

Выхожу на крыльцо, сажусь в машину и только тогда выдыхаю. Руки дрожат. Губы дрожат. В голове — его голос: «Ты не просто врач. Ты другое». И мой собственный голос — тот, что я не выпустила наружу: «Ты тоже. Ты тоже другое, Самарин».

И ещё — его взгляд. Когда я ощупывала его руку. Горячий. Тягучий. Такой, от которого у меня до сих пор внутри пожар.

Завожу мотор и еду домой. К розам. К пустой квартире.

Но сегодня пустота не такая холодная. Сегодня в ней есть его голос.

И луна на потолке.

Илья

Утро начинается с железа.

Я паркуюсь у клуба в восемь утра. Раньше, чем когда-либо за последние полгода. Раньше, чем меня ждали. Раньше, чем Михалыч успел проснуться и проверить мой режим. Саныч уже в зале — сидит на скамье, пьёт чай из термокружки и смотрит на меня так, будто я ему должен.

— Явился, — говорит он вместо приветствия.

— Явился.

— Разминайся. Сегодня работаем над твоей головой. Она у тебя твёрдая, но пустая.

Я усмехаюсь. Саныч — единственный, кто может меня оскорблять, и ему за это ничего не будет. Потому что он старый. Потому что он тренировал меня, когда я ещё был пацаном с улицы. И потому что он был прав тогда, в клетке, а я его не слушал.

Разминка. Скакалка, мешок, лапы. Я двигаюсь, и плечо отзывается уже лучше — не болью, а тянущим ощущением. Наташа была бы довольна. Саныч орёт из угла:

— Левее! Левее уходи! Опять вправо попёрся!

Я делаю шаг влево. Ещё раз. Ещё. Он гоняет меня по двойной пробивке — той самой, на которой я словил нокаут. Обманка — шаг влево — контратака. Обманка — шаг влево — серия. Я делаю двадцать повторов. Тридцать. Пятьдесят. Пот заливает глаза.

— Нормально, — говорит Саныч, когда я уже не могу дышать. — Сегодня почти как раньше. Ещё неделя — и будешь как новенький.

— Спасибо, Саныч.

— Не благодари. — Он сплёвывает в урну. — Благодарить будешь, когда бой выиграешь. А пока — работай.

Еду домой уставший, но довольный. Впервые за долгое время я чувствую себя не куском мяса, а бойцом. Я сделал то, что она велела. Я работаю. Я возвращаюсь.

Дома душ, куриная грудка с овощами. Сижу на кухне и смотрю на часы. Скоро три. Скоро приедет моя Наташа. Не моя пока, конечно, но я над этим работаю, старательно работаю.

Вчера она лежала рядом со мной на ковре. Я держал её за талию и сказал: «Ты не просто врач. Ты другое». А она ничего не ответила. Просто смотрела на меня своими тёмными глазами и молчала. А я не спал почти всю ночь. Всё прокручивал этот момент снова и снова. Её лицо. Её дыхание. Её молчание…

Сегодня я узнаю, что оно значило.

В три часа у ворот тормозит «Тойота».

Я выхожу на крыльцо. Она выходит из машины — толстовка, пучок, сумка через плечо. Такая же, как всегда. Но я вижу — она избегает моего взгляда. Смотрит куда-то мимо, на сосны, на гравий, куда угодно, только не на меня.

— Добрый день, — говорит она сухо.

— Добрый.

Заходит в дом. Ставит сумку. Раскладывает стол — чёткими, выверенными движениями. Я стою и смотрю. Она не оборачивается. Но я вижу — её пальцы чуть дрожат. Совсем немного. Почти незаметно.

— Раздевайтесь и ложитесь, — говорит она.

— Наташ.

— Ложитесь, Самарин.

Я стягиваю футболку и ложусь. Она начинает массаж. Её ладони скользят по моим плечам, и меня простреливает. Я чувствую каждую клеточку её пальцев. Каждое движение. Каждую секунду этого прикосновения. А она работает молча. Слишком молча. Воздух в комнате искрит. Я больше не могу.

Переворачиваюсь на спину.

— Самарин, вы…

Я сажусь. Она замирает с маслом на ладонях. Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. И между нами — только воздух и всё, что мы не сказали.

— Наташ. Я вчера сказал тебе правду, но ты не ответила, а я не спал всю ночь. Я не могу так.

— Самарин, ложитесь обратно. Вы срываете сеанс.

— К чёрту сеанс.

Я встаю. Медленно. Как в клетке — осторожно, чтобы не спугнуть. Она не отступает. Только поднимает голову — я выше. Я беру её за плечи. Те самые плечи, которые я видел в разорванной кофте, когда она стояла с кочергой у забора. Те самые, на которые я накинул куртку. Те самые, которые напрягались, когда она смеялась над моими дурацкими анекдотами.

— Если ты сейчас скажешь «нет» — я отойду, — говорю я. Голос тихий, хриплый. — Обещаю. Но если ты промолчишь…

Она молчит.

Я наклоняюсь. Медленно. Даю ей шанс отступить, но она не отворачивается. И когда мои губы касаются её — мир взрывается.

Это не нежный поцелуй. Это голод. Это всё, что копилось эти дни: мои провокации и её холодность, мои анекдоты и её румянец, моя эрекция и её бегство, моё падение и её руки на моём теле. Я целую её — глубоко, жарко, не сдерживаясь. И она отвечает. Сначала робко — потом также жарко. Её ладони ложатся на мою голую грудь. Мои руки прижимают её ближе. Ближе. Ещё ближе.

У неё вкус кофе. И чего-то ещё — чего-то, что я не могу назвать. Просто её вкус. Я пил бы его вечно.

Когда мы отрываемся друг от друга — оба дышим как после десяти раундов. Её глаза — дикие, тёмные, огромные. Мои руки всё ещё на её талии. Её ладони — на моей груди, прямо там, где колотится сердце.

— Это ничего не меняет, — говорит она шёпотом, голос дрожит. — Я всё ещё твой врач.

— Наташ…

— Нет, — она выставляет руки перед собой, отступает, глаза блестят. — Это была ошибка. Сеанс окончен. Я уезжаю.

Она хватает сумку. Я не удерживаю. Стою посреди комнаты — голый по пояс, с бешено бьющимся сердцем и вкусом её губ на своих губах.

— Ты приедешь завтра? — спрашиваю я.

Она замирает у двери.

— Ты нарушил условия договора.

— Я дал тебе возможность отказаться, но ты сама была не против, это ведь правда, Наташ. Ну,