Как профукать праздник. Любовь в больничной палате - Екатерина Мордвинцева

— А вы? — спросил он, нарушая тишину. — Вы скучаете по чему-нибудь?

Я задумалась. По чему я скучаю? По подругам, которые сейчас неизвестно где. По той жизни, которая была до аварии, до новостей, до этой белой палаты. По себе прежней — той, которая могла смеяться, не думая о том, что где-то над океаном ищут самолёт.

— Скучаю по тишине, — сказала я. — Не по той, которая в палате. А по той, внутри. Когда в голове нет этих мыслей, которые не дают уснуть.

— Мысли — это нормально, — сказал он. — После того, что случилось...

— Я знаю, — перебила я. — Я знаю, что это нормально. Но иногда мне кажется, что если я перестану о них думать, если я на минуту забуду, что они там, над океаном, и мы не знаем, что с ними, то это будет предательством.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы думаете, что если вы будете думать о них каждую секунду, это поможет?

— Не знаю, — я покачала головой. — Но мне кажется, что если я перестану, то они исчезнут. По-настоящему исчезнут. А пока я думаю, пока я жду, пока надеюсь... они живы.

— Это называется магическое мышление, — сказал он мягко. — Мы все в него верим, когда боимся потерять близких. Нам кажется, что если мы будем достаточно сильно хотеть, если мы будем достаточно сильно верить, то сможем повлиять на то, что происходит за тысячи километров от нас.

— А разве нет? — я смотрела на него, и в моих глазах, наверное, было что-то отчаянное, потому что он вдруг смягчился.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть, и да. Может быть, наша вера, наша надежда — это единственное, что может помочь тем, кто потерялся. Не в том смысле, что мы можем изменить реальность. А в том, что пока мы верим, мы не даём им исчезнуть. Из нашей памяти, из нашего сердца. А пока они живут в нас, они не исчезли.

Я смотрела на него, и мне казалось, что он говорит не только о моих подругах. Что за его словами стоит что-то своё, личное, о чём он не говорит вслух.

— Вы кого-то потеряли? — спросила я тихо.

Он помолчал. Пауза затянулась, и я уже пожалела, что спросила.

— Да, — сказал он наконец. — Потерял.

— Вы говорили, что переехали, чтобы начать всё сначала...

— Да, — он кивнул. — И это помогло. Не сразу. Не быстро. Но помогло.

— Вы не хотите рассказывать? — спросила я, хотя понимала, что это не моё дело.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце биться чаще. Не боль, нет. Что-то другое. Доверие.

— Не сейчас, — сказал он. — Может быть, когда-нибудь. Когда мы будем знать друг друга лучше.

«Когда мы будем знать друг друга лучше».

Эти слова повисли в воздухе, и я чувствовала, как они наполняют пространство чем-то новым, чем-то, что не укладывалось в рамки отношений «врач — пациентка».

— А вы думаете, мы будем знать друг друга лучше? — спросила я, и в моём голосе, кажется, прозвучало что-то, что я не хотела показывать.

Он посмотрел на меня, и на его губах появилась та самая лёгкая улыбка.

— Я надеюсь, — сказал он.

* * *

Дни шли.

Саша приходил каждый день. Иногда утром, иногда вечером, иногда во время ночных дежурств. Он приносил книги и читал вслух — Чехова, Булгакова, потом Набокова, потом Ахматову, которую я любила больше всего. Мы говорили о стихах, о прозе, о том, как слова могут лечить не хуже лекарств.

— Стихи — это особая магия, — сказал он однажды, закрывая сборник Ахматовой. — В прозе есть логика, сюжет, причинно-следственные связи. А в стихах — только чувства. Чистые, неразбавленные.

— Вы поэтому читаете их мне? — спросила я. — Чтобы я чувствовала?

— Чтобы вы не забывали, что вы живая, — ответил он. — Даже когда больно, даже когда страшно, даже когда кажется, что мир рушится. Чувства — это то, что делает нас людьми.

Я смотрела на него, и мне казалось, что он говорит не только обо мне. Что он сам нуждается в этих стихах так же сильно, как я. Что они помогают ему так же, как мне.

— Саша, — сказала я, впервые называя его по имени без приставки «доктор».

Он поднял на меня глаза.

— Да?

— Спасибо. За книги. За то, что приходите. За то, что... — я замолчала, не зная, как объяснить то, что чувствую.

— Не за что, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня замерло сердце. — Я делаю это не только для вас.

Я не поняла, что он имел в виду. Или поняла, но боялась признаться себе в этом.

Мы сидели в тишине, и эта тишина была другой, чем та, что была раньше. Не пустой, не давящей, а полной. Полной слов, которые не были сказаны, но которые чувствовались в воздухе, как запах грозы перед дождём.

— Мне пора, — сказал он, вставая. — Завтра рано вставать.

Он уже взялся за дверную ручку, когда я окликнула его:

— Саша.

Он обернулся.

— Что?

— Завтра вы придёте?

Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах что-то, что заставило моё сердце биться быстрее.

— Обязательно, — сказал он.

* * *

Он пришёл на следующий день. И на следующий. И на следующий.

Мы читали, говорили, молчали. Я узнала, что он любит зелёный чай, а не кофе. Что слушает джаз, когда устаёт. Что иногда играет на гитаре, хотя считает, что делает это плохо. Что у него есть кот, которого он называет Булгаков, потому что тот чёрный и загадочный.

Я рассказывала о себе. О своей работе, о которой не очень любила говорить, потому что она была скучной по сравнению с его. О родителях, которые живут в другом городе и не знают, что я в больнице. О привычке оставаться дома по выходным, за что подруги дразнили меня домоседкой.

— А теперь? — спросил он однажды. — Вы бы хотели сейчас быть дома?

Я задумалась. Дом — это тепло, уют, безопасность. Это любимый диван, мягкий плед, чашка чая с имбирём. Это то, чего мне так не хватало в эти дни.

— Хотела бы, — ответила я честно. — Но если бы я была дома, я не встретила бы вас.

Слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать. Я почувствовала, как щёки