Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

От одной этой картинки поднимается тяжёлая волна злости. Уже не адресно на Варю, а на всё сразу.

Пацан мой. Моя кровь.

А выглядит так, будто его сильный порыв ветра унесёт.

Подсознательно начинаю считать: сколько он весит на глаз, какой возраст по росту, сколько ему по-хорошему надо есть, что там с физической формой? Хоть в какую-нибудь секцию ходит?

И тут же сам себе отвечаю: какая, к чёрту, секция. У неё денег нет, времени нет, здоровья нет.

Конечно, проще всего – спрятать ребёнка, объявить отца чудовищем и дальше героически выживать в одиночку. Только вот выживает она, а расплачивается за наши ошибки ребенок.

– Так, художники. Закругляемся с динозаврами. Через десять минут выходим.

Они вскидывают головы.

Лёва смотрит прямо в лоб, как и я когда-то. Ни стыда, ни «ой, чужой дядя, спрячусь за стул». Чистый интерес, только настороженный немного. Просто еще не решил, ты опасен или нет.

Глаза… зелёные, как у Вари, но посадка – моя. Чуть сощуривает, когда всматривается. Брови так же двигаются. Больше внутрь, чем вверх. Скулы те же, линия подбородка уже намечается.

И я в эту секунду понимаю, что никакого ДНК-теста и не надо было бы. Всё уже написано у него на лице. Мой.

Аня, привыкшая к тому, что если я сказал, то значит делаем, вскакивает почти по команде и начинает натягивать шапку.

– Я сама! – возмущается, когда я тянусь помочь, и в ту же секунду затягивает завязки в мёртвый узел. – Ой…

– Сама, – хмыкаю, – но не сегодня. Давай распутаю.

Подхватываю шнурки, аккуратно распутываю и чувствую на себе внимательный взгляд.

Лёва молчит, но смотрит на нас с какой-то тихой, взрослой завистью. Как будто прикидывает в уме, вот так, значит, бывает, да?

– А как… вас зовут? – осторожно начинает он, крутит в руках фломастер, смотрит исподлобья.

В груди неприятно ёкает. Мой сын спрашивает, как меня зовут.

Отлично живём...

– Гордей, – отвечаю. – Можно просто дядя Гордей.

Молчит пару секунд, собирается с духом:

– А вы… – Лёва мнётся. – Вы… папа Ани, да?

– Нет, – отвечаю сразу. – Не папа.

Аня моментально встревает, как всегда, когда речь про неё:

– У меня папы нет, – заявляет буднично. – У меня мама и Гордей. Он нам как… – машет рукой, подбирая слово.

– Как единственный взрослый в их семье, – подсказываю, чтобы не слушать, что там у неё ещё в голове.

Лёва хмурится. Видно, в мозгах шестерёнки поехали. Сидит, переваривает.

– У меня тоже папы нет, – выдаёт через паузу. – Только мама и… всё.

Говорит отводя взгляд. И вот от этого, почему-то, саднит сильнее, чем если бы он расплакался.

– Кто тебе сказал, что у тебя нет папы? – спрашиваю спокойно.

Он пожимает плечами.

– Никто. Просто… – мнёт фломастер в пальцах. – У всех есть. Они приходят. Забирают.

А у меня нет. Мама говорит мы вдвоём справимся, нам и так хорошо.

«Мы вдвоём справимся, нам и так хорошо».

Прекрасная фраза, Варя. Прямо лозунг.

– Слушай сюда, – сам не замечаю как тон становится жестким. – У тебя есть отец.

Лёва поднимает голову. Глаза блестят.

– Есть? – уточняет осторожно. – А он где?

В горле что-то встаёт поперёк. Проглатываю, тянет неприятно.

– Живёт… в другом месте, – подбираю нейтрально. – Но это не значит, что его нет.

Пацан смотрит так, будто я гребаный дед Мороз.

– А он… какой? – спрашивает почти шёпотом. – Добрый?

Вот этот вопрос попадает точно в ту точку, где самому себе отвечать не хочется.

Добрый ли я?

В отдельные моменты – да. В целом… вопрос открытый.

Делаю вдох, выдыхаю:

– Нормальный, – говорю после паузы. – Не идеальный. Но… не самый плохой мужик.

Лёве мало. Вижу по лицу. Слишком долго у него в графе «отец» стоял пустой прочерк, чтобы удовлетвориться словом «нормальный».

Выдыхаю глубже, ставлю точку:

– Он офицер. Был. Служил. Сейчас в отставке.

Это уже почти признание.

Как будто карту козырную на стол кинул.

Лёвке одного слова хватает, чтобы загореться.

– Офицер? – глаза распахиваются, как у Ани, когда ей мороженое обещают. – Он всех защищает? Как в кино?

Я хмыкаю.

– Ну… типа того. Людей защищал, страну. Работу свою делал.

Он вытягивается чуть, как под линейку. Плечи расправляет.

– Круто, – выдыхает. – У меня папа офицер.

Гордей, ты сраный молодец. Папа офицер... Только вот офицер всё просрал первые годы жизни собственного сына.

– А он… – пацан уже разошёлся, – он меня знает? Почему он не приходит ко мне?

Хочется сказать «теперь да». И «потому что твоя мама решила за всех». И «потому что папаня твой тоже придурок, который вовремя не догадался всё проверить».

Но это не разговор с ребёнком. Это разговор с его матерью. И он ещё впереди.

– Он просто долго не знал о тебе Лев, – произношу приглушенно. – Но теперь знает. И будет рядом.

Пацан смотрит, будто проверяя, не вру ли. Потом широко, по-детски улыбается.

И от этой улыбки внутри так хреново... От этой радости ребёнка, черт возьми, на слова, которые я должен был сказать лет пять назад, а не сейчас, в раздевалке садика.

– Одеваемся, – переключаю его. – Давай куртку, шапку.

Помогаю Льву натянуть куртку. Он влезает в рукава ловко, видно, привык всё делать сам. Шапку с первого раза надевает задом наперёд. Разворачиваю. Застёгиваю молнию, поправляю воротник.

Аня крутится рядом:

– А мне осталось только шарфик! Я сама завяжу!

Завязывает, конечно, узлом, в который потом пальцы не пролезут. Развязываю, переделываю. И вывожу их в коридор.

Варя стоит у шкафчиков, бледная, как мел. Взгляд мечется от меня к детям и обратно, как у зверька, загнанного в угол.

Лёва подпрыгивает рядом, на полном серьёзе счастливый заявляет:

– Мам, а я теперь знаю, кто мой папа!

Варвара замирает.

Краска с лица сходит мгновенно. Губы белеют. Смотрит на меня такими глазами, будто её сейчас расстреливать будут.

Я успеваю с грустью подумать, что если пацан сейчас добьёт её фразой: «вот этот дядя – мой папа», то тогда точно придётся ловить её с пола.

Но