Виновница судьбы - Анастасия Чехова

Я ходила по коридору взад-вперёд, обувь тихо постукивали по линолеуму, эхом отражаясь от стен. Остановилась рядом с окном, смотря на Сан-Франциско, который ещё спал в выходные дни рано утром: туман лениво клубился над заливом, приглушая огни далёких зданий, а воздух за стеклом казался свежим, с лёгким привкусом соли и влаги, — и на миг я почувствовала, как слёзы подступают, от мысли, что моя жизнь тоже окутана таким же туманом неопределённости.

— Мисс Смит, — я обернулась на голос мужчины, его низкий тембр мягко вибрировал в воздухе, вызывая лёгкое покалывание в груди. — Проходите, — кивнула головой, забрала вещи и прошла в кабинет, чувствуя, как аромат сандала и мяты обволакивает меня, успокаивая, но и усиливая ощущение уязвимости — здесь я всегда была обнажённой душой.

Я рассказала всё, что случилось за это время: о срыве с Дэвидом, о панической атаке, о том, как ограничила встречи с ним, — слова лились прерывисто, с паузами, где я чувствовала ком в горле. Я упомянула, что пользовалась его практиками и старалась заземляться — фокусироваться на ощущениях тела, на холоде воды или тепле дыхания, — но в голосе сквозила усталость, как будто эти усилия лишь на время притупляли тоску. Я закончила говорить и замолчала. В кабинете повисла тишина — плотная, но не неловкая, наполненная тихим гудением кондиционера и далёким шумом города за окном, ещё не до конца проснувшегося, где редкие машины шуршали по мокрым улицам.

Мистер Скотт не спешил. Он не смотрел в блокнот — наоборот, отложил его в сторону с лёгким шелестом страниц, сложив руки на подлокотниках кресла. Его поза была открытой, устойчивой, как будто он давал понять: я здесь, можно не торопиться.

— Вы сейчас очень много делаете, — сказал он наконец спокойно, его голос обволакивал, как мягкий бархат. — И я это вижу.

Я пожала плечами, отводя взгляд, чувствуя, как напряжение в плечах усиливается, мышцы ноют от вчерашнего стресса.

— Мне кажется, что я просто… держусь, — честно ответила я, голос дрогнул от усталости. — Иногда на зубах, чтобы не развалиться окончательно.

— Держаться — тоже работа, — мягко заметил он, его слова проникали внутрь, чуть смягчая края боли. — Особенно когда внутри всё шатается, как после землетрясения.

Он сделал небольшую паузу, внимательно наблюдая за мной — не изучающе, не оценивающе, а именно присутствуя, и это присутствие вызвало во мне странное ощущение безопасности.

— Давайте чуть замедлимся, — предложил он. — Мне важно не только что вы рассказываете, но как вы это переживаете прямо сейчас. Скажите, что происходит с вами в эту минуту?

Я прислушалась к себе, закрыв глаза на миг: в груди снова появилось знакомое давление — не такое острое, как раньше, но ощутимое, как тяжёлый камень, давящий на рёбра, а в голове мелькали образы Дэвида с его новой девушкой, усиливая ревность, которая жгла, как кислота.

— Сжатие, — тихо сказала я, голос слегка дрожал. — И… раздражение. На себя, за то, что снова позволила эмоциям взять верх.

— Где именно вы это чувствуете? — спросил он, его тон был таким эмпатичным, что я почувствовала лёгкое тепло в ладонях.

— Здесь, — я снова положила ладонь на грудь, ощущая под пальцами биение сердца, ускорённое и неровное. — И в плечах. Они будто напряжены постоянно, как будто несут весь вес этих восьми лет.

— Попробуйте сейчас ничего с этим не делать, — сказал он. — Просто отметить. Вы не обязаны быть спокойной здесь. Это пространство для того, чтобы быть настоящей, без масок.

Эти слова неожиданно отозвались внутри теплом, распространяющимся по телу, как глоток горячего чая в холодный день, и я выдохнула — глубже, чем собиралась, чувствуя, как воздух выходит с лёгким свистом.

— Вы сказали, что использовали практики, — продолжил он. — Что помогало больше всего?

— Контакт с телом, — ответила я после короткой паузы, вспоминая холодные струи душа на коже. — Душ. Холодная вода, обжигающая и отрезвляющая. Дыхание, когда я считаю вдохи. Иногда — прогулки, где ветер с залива прочищает голову.

— Хорошо, — кивнул он, его глаза встретились с моими на миг. — Это говорит о том, что вы постепенно возвращаете себе опору. Не идеальную, но свою, настоящую.

Он немного подался вперёд — совсем чуть-чуть, не нарушая дистанции, но достаточно, чтобы я почувствовала лёгкий аромат его одеколона, свежий и древесный.

— А теперь я хочу спросить о моменте, который вы упомянули вскользь, — его голос оставался ровным. — Про дочь. Про то, как вы ограничили встречи.

Я напряглась, мышцы в спине заныли сильнее, а внутри вспыхнула вина — за Эмили, за то, что моя боль влияет на неё.

— Это было импульсивно, — сказала я сразу. — Я знаю. Но мне показалось, что если я этого не сделаю, я просто… развалюсь, как карточный домик.

— Импульсивные решения не всегда разрушительны, — спокойно ответил он. — Иногда это способ психики защитить границы, когда других инструментов ещё не хватает.

Я посмотрела на него удивлённо, чувствуя, как его слова чуть ослабляют тиски в груди.

— Правда?

— Да, — подтвердил он, его взгляд был тёплым, поддерживающим. — Вопрос не в том, правильно это или неправильно. Вопрос в том, что именно вы пытались защитить в тот момент.

Я задумалась, ощущая, как слёзы подкатывают, горячие и солёные на краю век. Ответ пришёл не сразу, но когда пришёл, он был честным, вырвавшимся из глубины.

— Себя, — сказала я наконец. — И… Эмили. Я не хочу, чтобы она жила в этой путанице. В моих надеждах на Дэвида. В его новых выборах, которые рвут меня на части.

Мистер Скотт кивнул, принимая ответ, его поза оставалась устойчивой, как якорь.

— Это очень честно, — сказал он. — И очень по-взрослому. Вы сейчас не боретесь за отношения. Вы боретесь за устойчивость, за то, чтобы не утонуть в прошлом.

Внутри что-то мягко щёлкнуло, словно слово точно встало на место, и я почувствовала лёгкое облегчение — как будто часть груза спала с плеч, оставив место для дыхания.

— Но мне всё равно больно, — вырвалось у меня, голос сорвался. — От того, что он… живёт дальше. А я как будто застряла в этих воспоминаниях — о беременности, о его помощи и уходах, о той любви, которая до сих пор жжёт.

— Вы не застряли, — сказал он спокойно, но уверенно, его слова проникали, как мягкий свет. — Вы проживаете. Это разные вещи, Лэйн. Застрять —