Неверные. Долгий путь к любви - Татьяна Никольская

Вечер. Я снова в своей пустой, бесшумной квартире. Собираюсь налить себе виски, как вдруг телефон, лежащий на столе, разрывается вибрацией. Экран вспыхивает. Ирина.

Всё внутри мгновенно остывает. Азарт, предвкушение — всё смывается одной волной холодной, привычной усталости. Я смотрю на вибрирующий аппарат, как на приговор. Отвечать нужно. Иначе будет дольше и хуже.

— Алло, — мой голос звучит ровно и безжизненно.

— Валера! Наконец-то! — её голос визгливый клубок паники и истерики. — Он пропал! Серёжа! Два дня его нет! И с моей карты… с моей карты пропали деньги! Это он, я знаю! Что нам делать? Я звоню ему — не отвечает! Ты должен что-то сделать! Сейчас же!

Она почти кричит. Я закрываю глаза. Картина ясна до мельчайших деталей. Сергей. Очередная авантюра. Очередные долги. Очередной побег от реальности. И вечный рефрен: «Ты должен».

— Ирина, успокойся, — говорю я механически. — Криком делу не поможешь.

— Не поможешь?! А чем ты помог за все эти годы?! — голос срывается на плач, переходящий в истерику. — Он пропадает, а ты… ты где? В своём офисе? Со своими…

Я не даю ей договорить. Устал слышать этот набор штампов.

— Я разберусь. Деньги, вероятно, он снял сам. Найти его не проблема. Я дам поручение. Всё будет сделано.

Я говорю это бесстрастно, как отчёт. Внутри кипит ярость. Не на Сергея, даже не на неё. На этот бесконечный, унизительный цикл. На то, как это прошлое, этот мир хаоса и беспомощности, врывается в самый неподходящий момент. В момент, когда в моей жизни появилось что-то живое, настоящее, требующее всего моего внимания.

— Ты обязан его найти! Он твой сын! — выкрикивает она в трубку.

— Я в курсе, что он мой сын, — отрезаю я. — Я сделаю что нужно. Жди звонка.

Я вешаю трубку, не дожидаясь прощаний. Беру служебный телефон, набираю номер начальника моей личной службы безопасности.

— Сергей Горский. Пропал два дня назад. Найти. Быстро и тихо. Доложить лично. И приготовьте сумму на покрытие его возможных долгов.

Я отдаю распоряжения чётко, холодно. Деловито. Как будто речь идёт о неисправном активе. Потом кладу телефон.

Тишина снова обволакивает комнату, но теперь она другая. Отравленная. Я подхожу к панорамному окну, смотрю в ночь. Там, в другом конце города, она, возможно, уже держит в руках ту книгу. А здесь, в моём мире, снова горит пожар старого, никчёмного костра, который я обязан тушить.

Я мысленно провожу линию. Железную, непроницаемую границу. Вот этот мир — с его истериками, долгами, вечными проблемами. И вот тот — зарождающийся, хрупкий, невероятно яркий мир, в центре которого сейчас она.

Это не должно коснуться того. Никогда. Я не позволю. Я слишком долго шёл к тому, чтобы в моей жизни появилось нечто, ради чего стоит отгораживаться от прошлого. Я защищу это. Любой ценой.

Я возвращаюсь к столу, к тому месту, где лежит мой личный телефон с её сообщением. Смотрю на тёмный экран.

Её ход сделан. Мой тоже. Теперь мы ждём. Но я жду не просто её ответа. Я жду подтверждения, что игра, в которую мы ввязались, стоит того, чтобы ограждать её ото всего, что было в моей жизни до неё.

Впервые я чувствую не просто желание. Я чувствую необходимость. Почти инстинктивную потребность очистить пространство вокруг этого нового, хрупкого ростка. Чтобы ничто из прошлого не отравило его.

Даже если это прошлое — твоя собственная кровь.

Люся

Курьер застает меня врасплох в субботу утром. Я в старых спортивных штанах и растянутой футболке, без макияжа, с чашкой чая в руке. Звонок в домофон. Думаю, что это для Яны — она что-то заказывала в интернете. Открываю.

На пороге — молодой парень в строгой куртке, с нейтральным лицом. В руках плоская картонная папка, а не коробка.

— Людмила Константиновна Корнеева? Вам. Лично в руки.

Подпись. Он уходит. Я стою в прихожей с этим пакетом в руках. Он лёгкий, почти невесомый. На нём нет логотипов. Ничего. Просто серая, качественная бумага.

Сердце начинает стучать где-то в горле. Я знаю. Я уже знаю, от кого это. Никто другой не стал бы присылать что-то «лично в руки» на мой домашний адрес в субботу.

Отношу папку на кухню. Кладу на стол. Смотрю на неё, как сапёр на неразорвавшуюся мину. Беру нож, аккуратно вскрываю по шву.

Внутри, обёрнутая в тонкую папиросную бумагу, лежит книга.

Тонкий том в тёмно-синем, почти чёрном переплёте. Старый. Букинистический. Я осторожно беру её. Бумага пахнет временем, пылью библиотек и чем-то ещё — вниманием. На обложке серебряным тиснением: «Иосиф Бродский. Часть речи».

У меня перехватывает дыхание. Это не просто книга. Это — цитата. Прямая отсылка к той полке в моём кабинете. Он нашёл издание, которое говорит само за себя: это не массовый продукт, это штучный товар для ценителя.

Я открываю титульный лист. И вижу чёткую, сдержанную подпись: «В.Г.». И под ней — строка, написанная тем же уверенным, наклонным почерком.

«Равенство начинается с общих точек отсчёта. Ваш ход. В.»

Я медленно опускаюсь на стул. Книга лежит передо мной на столе, как артефакт из другой реальности.

Он принял. Не просто прочитал моё сообщение. Он принял мои условия. «Равенство». Он произнёс это слово. И он… поднял ставки. Он ответил действием, которое требует такого же вдумчивого ответа. Он перевёл наш диалог на новый уровень — уровень интеллектуальной переписки, где каждая деталь имеет вес.

«Общие точки отсчёта». Поэзия. Бродский. Мой цинизм, моя защита, моё тайное убежище. Он увидел его. И использовал не как оружие, а как мост.

Я листаю страницы. Бумага шелестит тихо, почти благоговейно. И тут мой палец натыкается на залом. На странице 127. Я открываю.

Строчки подчёркнуты карандашом. Аккуратно, с одного раза. Без робости, но и без нажима.

«Не лица разнятся, но свет различен:

Одни, подобно лампам, изнутри

освещены. Другие же — подобны

всему тому, что освещают лампы.

И в этом — суть различия.

Но тот,

кто создал этот свет, одновременно

(и не без оснований) создал тень.

А тень не просто состоянье света,

но нечто равнозначное и даже

порой превосходящее его.»

Я перестаю дышать.

Это не просто попадание. Это разговор на моём языке, на языке тех самых язвительных, холодных поэтов, которые не утешают, а вскрывают. Он взял не просто любую строчку. Он взял философский трактат в нескольких катренах.